Наверх
16 декабря 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2007 года: "Баловень судьбы"

Рудольф Аугштейн — самый влиятельный журналист послевоенной эпохи. В его биографии, изложенной Петером Мерзебургером, отражается вся история Федеративной Республики Германия — с ее первых критически описанных им шагов и до долгожданного воссоединения страны.Прием, который Рудольф Аугштейн устроил в ноябре 1973 года в честь своего 50-летия для соратников и друзей, равных себе не знал. По ганзейскому обычаю местом для него была избрана вилла Аугштейна на Эльбе. Из дома с традиционной тростниковой кровлей открывался вид на реку, верфи и проплывающие мимо тарахтящие лодки и яхты.

Приглашена была политическая элита ФРГ. Были среди гостей министры Ганс-Дитрих Геншер и Вернер Майхофер. С ними босс «Шпигеля» в самый разгар подогретого шампанским веселья уединился в одном из уголков виллы — говорили о политических делах.

У залитых светом окон дома дежурила вооруженная охрана. Юная и стройная златокудрая красавица Гизела Штелли, четвертая супруга Аугштейна, пробовавшая себя в журналистике и кино, тем временем обхаживала богему — режиссеров, кинозвезд, писателей. Замечены были Фасбиндер и Шлёндорф, Ровольт и Унзельд, Петер Хандке и Петер Рюмкорф.

Никому из гостей не пришлось беспокоиться о том, как добраться домой, — была налажена челночная служба такси. Петер Хандке, тогда еще юная звезда немецкой литературы, 12 часов колесил в одном из таких такси с белокурой супругой одного журналиста из «Шпигеля», с утренних сумерек и до самого вечера осматривая достопримечательности Гамбурга.

Позднее, после разрыва отношений со Штелли, вилла осиротела, крытый бассейн пришел в запустение, окна занавесили шторами, мебель накрыли чехлами. Аугштейн перебрался в тесную мансарду, напоминавшую ему послевоенный, разрушенный бомбежками Ганновер, где он оказался в 1947 году. Ему, вернувшемуся с войны солдату, еще только предстояло стать ведущим новостным журналистом страны, основать «Шпигель» — крупнейший журнал в Европе. Лишь позже, в «эпоху реставрации», начатую Аденауэром, журнал станет самым влиятельным рупором оппозиции. Журнал, который Аугштейн впоследствии назовет «штурмовым орудием демократии». Легко представить себе, как язвительно-иронично он усмехался, говоря это.

В ту пору лейтенант запаса Аугштейн был человеком изящного, почти юношеского телосложения. Взгляд его слегка косящих глаз был ясен. Казалось, он просто пронзал время, с его нравами и безнравственностью. Он хотел повлиять на свою эпоху, может быть, даже изменить ее своими статьями, полными полемической остроты.

Еще в годы жизни в своем огромном доме на Эльбе он предпочитал тесную кухню, где стоял маленький телевизор. Он делал себе бутерброд с сыром, выпивал бутылочку пива, иногда и больше (что впоследствии случалось все чаще) — и, будучи человеком, обожающим общение, рассказы, юмор, нередко страдал от одиночества.

Один из своих последних дней рождения он отмечал в ресторанчике на берегу озера Аусенальстер в Гамбурге, окруженный одними женщинами. Их было больше дюжины. Мужчин среди гостей не было.

Все женщины, даже те, которых он бросал или которые уходили сами, любили его, восхищались им. В этом отношении — и в этом тоже — он был неотразим. Иногда хитростью, иногда жаждой победы, часто с помощью обаяния он добивался всего. Бывало, ударялся в чистую клоунаду — сознательно и умело. В результате он получал все, что хотел. А получив, упускал из рук.

Если не знать, что прототипом «гражданина Кейна», магната, помешанного на власти, женщинах и искусстве, послужил американский мультимиллионер Вильям Рэндольф Хёрст, можно принять изображенную Уэллсом судьбу за своеобразную психограмму Рудольфа Аугштейна, перенесенную на американскую почву.

Аугштейн был баловнем судьбы, карьерный успех и личное счастье которого парадоксальным образом основывались на глубочайшем несчастье его родины — трагедии Второй мировой и практически полном разрушении и разделе страны.

Сегодня Аугштейну, можно сказать, вновь повезло — теперь посмертно. Точнее, повезло нам, живущим: в Петере Мерзебургере он обрел биографа, описавшего его жизнь тщательно и скрупулезно, но при этом так, что главные линии судьбы не теряются за отдельными событиями, собранными в целостную картину с необычайной проницательностью.

Мерзебургер сам прошел школу «Шпигеля». И впоследствии, в годы работы над легендарной программой «Панорама» телеканала NDR, перенес на телевидение навык тщательного журналистского расследования, учитывающего исторические взаимосвязи. Это был «Шпигель» в телеэфире, прообраз возникшего позже стиля «Шпигель-ТВ».

Одна из трагедий последних лет жизни счастливчика Аугштейна — болезнь, из-за которой он не мог найти себя в этом новом медийном жанре. Тем более впечатляет его последнее крупное выступление на телевидении — в феврале 1990 года, когда главной темой было воссоединение Германии. Во время этого выступления он предстал пламенным патриотом, буквально разгромив преисполненного нелепой самоуверенности Гюнтера Грасса с его сумасбродным утверждением, что после Освенцима воссоединение Германии немыслимо. Аугштейн констатировал историческую необходимость: «Поезд уже в пути!»{PAGE}

Это была одна из тех ярких импровизаций, которыми Аугштейн был известен в первые годы своей журналистской карьеры. Воссоединение Германии было для него моментом счастья, несмотря на растерянность и сопротивление его же редакции, на желание западной части германского общества не допускать восточных сограждан к пирогу благосостояния, которое разделял его тогдашний главный редактор Эрих Бёме.

Он с уважением наблюдал, как Гельмут Коль (кстати говоря, при поддержке своего соперника Вилли Брандта, оказанной последним против воли СДПГ) решительно и тактически зрело подхватил «плащ истории» — хотя это был тот самый Коль, против второго переизбрания которого Аугштейн решительно боролся на протяжении долгих лет.

Однако, будучи историком-фрейдистом, можно даже сказать — воинствующим фаталистом (еще один парадокс!), он знал, что состояние счастья не может длиться долго. В том числе и исторического.

Всю свою журналистскую жизнь Аугштейн сознавал, что политическая природа человека — макиавеллизм, что люди рвутся к власти и склонны к коррупции. Именно понимание этого двигало им. Оно превратило «Шпигель» в орган расследований и разоблачений, стоящий на службе постепенно обретающей себя правовой государственности Федеративной Республики Германия.

Прообразом для «Шпигеля» служил американский журнал «Тайм». Когда я в свои студенческие годы, будучи читателем «Шпигеля», впервые взял в руки «Тайм», я был разочарован тем, насколько беззубым и нейтральным, а потому скучным по сравнению со «Шпигелем» он оказался. Это был журнал давно устоявшегося (американского) общества, в то время как послевоенная Германия только искала себя, подгоняемая азартом Аугштейна. Который, как все мы, не был застрахован от ошибок.

Мерзебургеру легче: он может осмысливать события с высоты исторической перспективы. Но в этом же и сложность. А Аугштейн был в гуще событий. В значительной мере именно он превратил прессу в «четвертую власть». Когда в затянувшуюся эпоху Аденауэра, грозившую стать бесконечной, СДПГ, казалось, утратила способность оппонировать, он сам стал «младотюрком» германской оппозиции: статьи, написанные им под псевдонимами Йенс Даниель и Мориц Пфайль, отличались остротой.

Он энергично, нередко отчаянно боролся против жесткой привязки ФРГ к Западу, потому что опасался, что это закрепит раздел страны. Разве он был не прав? Когда в 1952 году Аденауэр подписал Парижский договор и журналисты спросили у него, сколько времени, по его оценке, должно пройти до воссоединения Германии — 25 или 100 лет, Аденауэр ответил: от 5 до 10. Аугштейн сказал тогда: 50.

Мерзебургер считает: в итоге Аугштейн ошибся на 12 лет, бундесканцлер Аденауэр — на целых 28. Основная цель, которую преследовал Аденауэр, связывая ФРГ с Западом, была достигнута лишь спустя 23 года после его смерти.

Написанная Мерзебургером биография показывает, как в сытые, а потому спокойные годы журналисты и руководители стремились приблизить «Шпигель» к его бесстрастному образцу — журналу «Тайм». Эти годы были настолько скучны для Аугштейна, что он стал активно искать возможности уйти в политику.

И этот фарс — тоже часть истории Федеративной Республики. Лишь когда роли поменялись и Аугштейн уже был избран в бундестаг созыва 1972 года, бойкий офицер информационной роты «Шпигель» понял, что в парламентской толпе в рядах свободных демократов ему бы пришлось опять быть рядовым и шагать в ногу с бюрократами-законодателями, подчиняясь их порядкам.

Не прошло и трех месяцев, как Аугштейн решился на обратное «дезертирство» — он вернулся в ряды «Шпигеля», предпочтя «штрафбат немецкой журналистики», как называл журнал тогдашний главный редактор Гюнтер Гаус.

Любой крупный журналист — а Аугштейн (даже при своем росте 1,69 м) в те годы, наполненные историческими удачами и катастрофами, в действительности был одним из крупнейших, если не самым крупным — вдыхает и выдыхает дух времени, при этом либо помогая ему — отдаваясь его воле, либо пытаясь сдерживать поток.

Аугштейн как никто другой умел пропускать дух времени через себя. Одновременно он вырабатывал антитела против веяний времени, казавшихся ему опасными заблуждениями.

Родившись в католической семье, Рудольф провел детство в протестантском Ганновере — как бы в диаспоре. Он рос единственным мальчиком в окружении женщин — матери и пяти сестер, — которые баловали и этим донимали его. Он учился одновременно и приспосабливаться, и сопротивляться.

Родительский дом Аугштейн впоследствии — с любовью и чуть приукрашивая реальность — описывал как «оплот противников нацистского режима». А учителей, когда не было свидетельств их активной борьбы, изображал как людей, внутренне сопротивлявшихся нацизму. В годы войны он заметил, что благодаря ей Гитлеру удалось заключить с немцами своеобразный принудительный брак. Некоторое время он и сам верил в победу — ведь он тоже был немцем.

С войны он вернулся неким прусским солдатом Швейком. На вопрос анкеты «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг» о том, что он считает своим главным подвигом на войне, Аугштейн отвечает: «Мое отступление с Украины».

Информационный еженедельник «Дизе Вохе» («Текущая неделя»), как бы подаренный ему британскими оккупационными властями, он вскоре под новым названием превратил в рупор противников того духа времени, который насаждали оккупанты. Ему повезло, что произошло это в британской зоне — здесь он смог воспользоваться оружием традиционной для Британии свободы печати, отобранным у тех, кто выдал ему лицензию.

В других оккупационных зонах, не говоря уже о советской, такой номер вряд ли прошел бы.

С началом холодной войны, ставшей бедой для Германии и одновременно давшей ей шанс, Аугштейн, не боясь сталинской угрозы, во время обсуждения романа Артура Кёстлера «Слепящая тьма» называет одетого в кожанку комиссара Глеткина «азиатским отпрыском большевистского режима».

В то время он без обиняков называет ГДР «восточной зоной», «советской зоной» или «Панков» (район, где жила номенклатура) и даже совсем в презрительном варианте «Панкофф»; до 1955 года название «ГДР» он употребляет в кавычках или предваряет словами «так называемая». Дух времени дышит, где хочет, — даже либеральный.

Этот дух времени поменялся, лишь когда Аугштейн стал решительно возражать против планов вооружить Германию ядерным оружием, с которыми носился — не к ночи будь помянут — Франц-Йозеф Штраус. Этому способствовала и политика сближения, которую начал проводить Брандт.

Жизнь Аугштейна, читатель его биографии еще раз увидит и свой путь постижения демократии и либерального правосознания — со всеми фазами обострения, приступами паники и катастрофическими сценариями конца света. 

У истоков «битвы титанов» против министра обороны Штрауса была легендарная попойка, состоявшаяся в ночь с 10 на 11 марта 1957 года в доме на гамбургской улице Майенвег, который Аугштейн купил у кумира немецких поклонников бокса Макса Шмелинга. Ее Мерзебургер описывает в деталях. Выпив лишнего, бурный и властный Штраус потерял контроль над собой.

Штраус хотел во что бы то ни стало успеть на ночной поезд. Ради этого он заставил Аугштейна проехать на красный сигнал светофора. Он стал звонить на вокзал, чтобы своей министерской властью задержать поезд, по расписанию отправлявшийся в 22.10.

После того вечера Аугштейн и его журналисты стали бить во все колокола: как может такой неуравновешенный наглец, как Штраус, быть министром обороны и участвовать в принятии решений о ядерном вооружении Европы? «Штурмовое орудие демократии» принялось палить по Штраусу изо всех сил.

Исход известен. Дают ход «делу «Шпигеля». В ночь на 26 декабря 1962 года проводится обыск в редакции, и Аугштейн 103 дня проводит в следственном изоляторе — по обвинению в разглашении сведений, составляющих государственную тайну. Дни «Шпигеля», как кажется, сочтены. С ним покончено.

Но то, что казалось печальным финалом, обернулось блестящей победой. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Общественность — от студентов и до международной элиты — встает на защиту Аугштейна. Аденауэр назвал поступок Аугштейна «позорной и низкой изменой родине», а общественность увидела в нем боевое крещение и испытание на прочность, посланное немецкому правовому государству. Мерзебургер прав, называя именно это событие концом немецкого авторитаризма, сумевшего выжить после поражения 1945-го, но рухнувшего вследствие полицейской операции против «Шпигеля», подстроенной Штраусом.

С того времени Аугштейн стал живой легендой. Позднее, уже ослабленный болезнью, он нередко оказывался нужен «Шпигелю» в моменты кризисов. Существует испанская легенда о Сиде, которого даже после гибели привязывали к седлу, чтобы один вид его приводил врагов в ужас и обращал их в бегство. То же проделывали и с Аугштейном, человеком, который мог бы стать если не художником, поэтом, драматургом или музыкантом, то уж точно литературным обозревателем в любой газете. И который общению с бесцеремонными политиками и журналистами предпочитал общество женщин.

Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK