Наверх
5 декабря 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2010 года: "ДАЧНЫЕ РАЗГОВОРЫ 1910 ГОДА"

Почему количество правых оппозиционеров убывает, а армия радикальных противников власти неуклонно растет? Этот же парадокс наблюдался в России-1917.   Разрешать или запрещать очередной митинг на Триумфальной 31 июля — это, конечно, вопрос вопросов. Серьезная подвижка: разре-шили, но без Лимонова. И вот оппозиция думает: пойти или нет? Или «от них» ничего нельзя принимать?
   На фоне регулярных сообщений о действиях российского националистического подполья все эти ритуальные танцы оппозиции и власти выглядят особенно плачевно. Впрочем, полнота аналогий с началом прошлого века бросается в глаза уже давно. Тогда ведь, как известно, власть взяли люди, которых вообще никто всерьез не принимал: подумаешь, маргиналы. Больше всего царское правительство боролось с террористами, то есть с радикальными эсерами (их роль сегодня с натяжкой можно приписать нацболам), а также с кадетами (вылитая наша либеральная оппозиция). Кадеты тоже много спорили о том, можно ли блокироваться с эсерами по ключевым вопросам или нельзя находиться с ними на одном поле. Тем временем в России набирали силу два процесса: проблемы в условиях закрытого общества копились, а расстояние между народом и властью увеличивалось, так что все механизмы их разрешения отсекались. И в результате власть взяли те, у кого моральных ограничений было меньше всего. Большевикам ведь, как и националистам, не нужно было выдумывать позитивную политическую платформу. Им достаточно было оседлать го-товый протест, а уж какую дубину дать в руки массе — классовую или расовую, — по-моему, непринципиально.
   Недавно мне случилось общаться с крупным русским литератором. Разго-вор, как обычно в последние годы, вертелся вокруг вероятности народного бунта. «Решительно никаких предпосылок, — твердо сказал литератор. — Из народа вынут позвоночник, понятия о добре и зле утрачены, пассионариев не видно». И желчно добавил: «Ровно такие же разговоры ровно на таких же дачах велись, судя по многочисленным литпамятникам, в 1910 году». Он прав на все сто — и в первой, и во второй констатации. Народ выглядит деморализованным и ни на что не способным, пассивным и недоверчивым. Предпосылок системного кризиса тоже не видно. Но как раз когда их не видно — это самое тревожное. Общество обычно взрывается на относительно ровном месте, когда раскол между властью и народом доходит до критических величин. Любые попытки реформ блокируются именно потому, что «раскачивают лодку» и угрожают стабильности. А результатом падения власти — самопроизвольного, в результате собственных ошибок, а не оппозиционных заслуг, — с такой же неизбежностью становится победа самого мрачного и жестокого отряда инакомыслящих, особенно ес-ли он хорошо организован.
   Любопытен, правда, вот ка-кой вопрос. Почему количество правых оппозиционеров, либералов, сравнительно цивилизованных врагов власти, не только не растет, а убывает? В то время как армия наиболее радикальных противников — говорю не только о националистах, но и о сочувствующих, — пухнет неуклонно? Этот же парадокс наблюдался в России-1917, в которой, как выяснилось, у большевиков бы-ла огромная негласная поддержка. Во-первых, публичная политика была откровенно скомпрометирована, и сочувствовать тем, кто надеялся честно ею заниматься, никто не хотел. Учредительное собрание казалось мертвой идеей не только большевикам, о чем в открытую говорил Ленин, но и большинству монархистов. Надеяться на честный парламент — после опыта нынешней Думы — как-то смешно, ей-богу, а раздражения накопилось столько, что любые насильственные действия будут втайне одобрены большинством. А во-вторых, никто ведь толком не понимал, что такое большевики и чем они опасны. Их не принимали всерьез, не разоблачали, с ними боролись единственным способом — арестами и ссылками. А этот способ не столько уничтожает экстремистов, сколько плодит героев. И сегодня, когда националисты вместе с правозащитниками требуют свободы и выглядят подчас довольно милыми ребятами, — большая часть России вполне готова при первом кризисе пойти за ними, столь малочисленными и хорошо отстроенными. Другой силы на смену устаревшей политической парадигме, воля ваша, не просматривается.
   Я согласен, что все это — алармизм. Но в 1917 году быстрей сориентировались именно те, кого в 1910-м называли паникерами.

Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK