Наверх
16 декабря 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2006 года: "Дело не в терминах: рожи те же!"

«Удел художественного кино — умирать на телеканалах по ночам. Его смотрят лишь от бессонницы — пенсионеры, пьяные гуляки да киноманы», — написал режиссер Игорь Масленников в книге «Бейкер-стрит на Петроградской». Возможно, Масленников слишком критичен и его новый фильм, «Русские деньги» по Островскому, ждет слава не меньшая, чем «Зимнюю вишню» и «Шерлока Холмса».B>— Вы закончили книгу?

   — Она в издательстве. Там весь мой путь. В 75 лет поневоле приходишь к мыслям о времени. Привыкаешь к тому, что все, тебя окружавшее, уходит. И настигает одиночество, которое плохо влияет на психику. У меня хорошая семья, молодая жена, дети, все отлично, но мысли такие приходят. И я нашел рецепт. У нас в доме живет пожилая пара, которая все время кричит, что я машину не туда ставлю да еще с петербургским номером: «Понаехали тут!» Я им отвечаю в том же духе. И тогда ловлю себя на мысли: злоба старит! Они моложе меня, но, когда кричат, делаются жутко старыми. Такое впечатление, будто весь народ стал кипятиться по любому поводу. Все дерганые — и от этого быстро стареют. И тогда я вспоминаю двух замечательных стариков, с которыми работал: Рину Зеленую и Сергея Мартинсона. Они так долго прожили, потому что были веселыми людьми!

   — Миссис Хадсон у Рины Зеленой в вашем «Холмсе» — гениальный персонаж.

   — А на студии ее не хотели утверждать — «слишком стара». Когда я предложил расширить ее роль, она отказалась: «Нет-нет, я еще никогда не играла мебель, и мне это очень нравится!»

   — Я ей когда-то звонил, чтобы договориться об интервью через пару дней, но она попросила прямо сегодня. Сказала: «Сейчас очень принято умирать».

   — Она была очень остроумным человеком. На самом деле ее звали Екатериной Васильевной, и я спросил: можно мне вас так называть? Она ответила: «Лучше зовите меня Руина Васильевна».

   — Как она работала на съемочной площадке? В ее-то возрасте?

   — А никак. Она была, как и обещала, — мебелью. Импровизировала. Текст вряд ли помнила, да он ей был и не нужен. А Сергей Александрович Мартинсон играл у меня в «Собаке Баскервилей» и в «Ярославне, королеве Франции». Ему было восемьдесят, и он не мог запомнить даже короткую фразу из роли. Но съемка заканчивалась, и он начинал блестяще рассказывать: как учился в гимназии, и о своем папе-шведе — фабриканте фанеры, и как он юнкером проходил военные сборы под Петербургом, и всех своих преподавателей вспоминал по имени-отчеству. О Мейерхольде говорил во всех деталях. Возобновлялась съемка — и снова у него вместо памяти белое пятно…

   — Вы начинали на Ленинградском ТВ — тогда лучшем в стране. Это счастье — быть у истоков нового дела, которое обещало стать новым искусством.

   — Я прошел все его этапы. Сначала это были 60 квадратных метров в деревянном доме на Петроградской стороне. Я был ответственным секретарем газеты «Ленинградский университет», и обком комсомола направил меня создавать молодежную редакцию на ТВ. Корреспондентом у меня был Илья Авербах — в будущем замечательный кинорежиссер. Он специализировался на боксе. Я одиннадцать лет оттрубил на ТВ, а потом пошел к Козинцеву учиться делать кино.

   — Что же вы ушли от такого прогрессивного дела?

   — Потому что эти бесконечные проработки было уже невозможно терпеть. Например, мы с директором студии Борисом Фирсовым получили на бюро обкома партии выговор за «Я — шофер такси» — телефильм по сценарию Владимира Кунина, в котором главную роль играл Ефим Копелян. Таксист возил по городу разных людей, но они, по мнению бюро, были не те советские люди, которых стоило показывать. В фильме увидели идеологическую диверсию. Я на все это плюнул и ушел.

   — Случай, когда вы пару лет назад бросили пост первого секретаря Союза кинематографистов, — из того же ряда?

   — Абсолютно. Ушел — и правильно сделал. Знаете, что мне из СК недавно прислали? В кабинете я повесил портреты Авербаха и Козинцева. И вот теперь мне сказали: заберите.

   — А как вы попали на этот пост?

   — Никита Михалков позвал. Я ценил его талант, темперамент, энергию, мне даже нравилась его плохо скрываемая амбиция стать президентом России. Но когда его избрали председателем СК, реакция мне показалась странной: его закидывали яйцами в Москве, камнями в Петербурге. И я написал статью, где доказывал достоинства Михалкова. Ее напечатала многотиражка СК, и после этого Михалков своим приказом назначил меня первым секретарем. Но он работает «своей командой». А для меня невыносимо ждать полтора часа в приемной, чтобы тебя принял «командир», как егеря. Я понял, что все коллеги для него — «Савельичи».

   — На последнем съезде кинематографистов против Михалкова был целый бунт, и переизбрали его уже ночью, когда делегаты Петербурга уехали, большинство москвичей ушли, оставались в основном провинциалы. Как так получилось?

   — А это его команда хорошо сработала. Всей петербургской делегации были вручены обратные билеты на ранний вечерний поезд, и она вынуждена была уехать! А все главное началось как раз после десяти вечера.

   — В результате СК практически распался. А нужен ли, на ваш взгляд, творческий союз сегодня?

   — Как же не нужен! Почему мы все так хорошо знаем друг друга? Да благодаря союзу, этим нашим дискуссиям, семинарам, встречам в Болшево и Репино, поездкам по стране, фестивалям, декадам… Там существовала творческая атмосфера, общались люди разных цехов, школ и поколений. Союз надо реанимировать уже для того, чтобы вернуть межцеховую творческую атмосферу. Молодежь и сегодня рвется на семинары, люди жаждут общения.

   — Какой из ваших фильмов вам особенно дорог?

   — «Пиковая дама». Я выполнил свой долг: донес до народа подлинный текст Пушкина.

   — А что, народу текст был неизвестен?

   — На самом деле — нет, никто «Пиковую даму» не знает. Потому что есть гениальная опера Чайковского. В путеводителе по Петербургу есть фото Зимней канавки с подписью: «Здесь утопилась пушкинская Лиза». Но у Пушкина не Лиза, а Елизавета Ивановна, и она не утопилась, а благополучно вышла замуж. Мистика в духе немецкого романтизма появилась в опере, а в книге ее нет и следа: Германн пришел пьяный, денщик его уложил спать, и спьяну ему привиделась старуха. И вот мы с Демидовой, Смоктуновским, Гоголевой, Проскуриным, Соломиным и другими замечательными актерами, по-моему, точно донесли текст до зрителя. Когда картину показали по ТВ, был обвал писем и рецензий, одну написал Булат Окуджава, назвав фильм примером «чистого прочтения» Пушкина.

   — А есть фильмы, которые бы вы хотели вычеркнуть из своей биографии?

   — Вычеркнуть — нет. Я ничего не делал заказного. Была у нас с Юрием Черниченко попытка снять «Целину». Но сценарий был по-черниченковски честный, и Госкино нам объяснило, что фильма не будет. И я зарекся делать злободневное кино. Конечно, не все удалось. Например, «Сентиментальный роман»: пришлось укладывать книгу в одну серию, и эти шрамы я ощущаю очень болезненно. Вижу ошибки и в «Продлении рода» — картине к тысячелетию крещения Руси.

   — Было много критики в адрес «Ярославны, королевы Франции». А мне фильм нравится.

   — Он несчастный: вышел раньше времени, публика к жанру исторического мюзикла не была готова. Историки обвиняли нас в искажении образа русской княжны. Но какая «русская княжна» в XI веке — русских еще не было вообще! Было киевское славянство, наша античность. И почему у нее нет ни кос, ни кокошника? Да потому, что все это появилось через пятьсот лет. Где-то мы перестарались. Например, я читал, что варяги выбривали головы, оставляя хохол. Так и сделали. И нас стали спрашивать: а откуда тут запорожцы? Такие вещи надо учитывать заранее: ассоциации, которые невольно могут прийти публике в голову. Публика же не знает, что запорожцы потому и носили чубы, что подражали князю Святославу, который был варягом!

   — Ваш «Холмс» стал классикой. Вы что, с детства влюблены в Конан Дойла?

   — Никогда не увлекался детективами. Мне бы и в голову не пришло заняться Холмсом, если бы драматурги Юлий Дунский и Валерий Фрид не принесли нам сценарий «Шерлок Холмс и доктор Ватсон». Обратите внимание: «…и доктор Ватсон» — в этом весь фокус. Во всех экранизациях в центре — Холмс. И везде он одинаков — такой, каким его изобразил Сидней Паже, иллюстрируя первые публикации в журнале «Стрэнд». А Ватсон — разный: толстый, тонкий, курчавый, с усами или без. Потому что рассказы написаны от лица Ватсона, а сам он Конан Дойлом не описан. Открытие Дунского с Фридом в том, что они придумали Ватсона. Дали ему характер. Разработали его взаимодействие с Холмсом. Ватсон стал играть Холмса, как короля играет свита. И мне сразу стало интересно. Виталию Соломину было что играть. Василий Ливанов, конечно, везде одинаков — но это там и требовалось.

   — Вы довольны тем, как складывается судьба вашей новой картины, «Русские деньги» по «Волкам и овцам» Островского?

   — Я доволен уже тем, что соприкоснулся с настоящей драматургией. Там так все свинчено, накрепко связано одно с другом, что слова не выкинешь. Островский сегодня актуален, я в этом убежден. В СССР понятия не имели, что такое «ложное банкротство» — а сегодня это расхожее понятие. И когда я вижу в газете тысячи объявлений о банкротствах, то с ужасом думаю: что же у нас происходит с экономикой?! А у Островского есть пьеса, которая так и называется: «Банкрот: свои люди — сочтемся». Но дело даже не в терминах: рожи те же! Характеры те же, та же порода: жулье российское. Так что пьеса актуальна, и зритель на фильм очень хорошо реагирует.

Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK