Наверх
14 ноября 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2003 года: "Дело снеговиков"

В чужой монастырь не ходят со своим уставом, не принято садиться не в свои сани, а живя с волками, положено выть по-волчьи. А куда в таких жестких условиях вы прикажете засовывать яркую индивидуальность, национальную самобытность и прочие милые сердцу особенности?Песню «Гуд бай, Америка, о!» давно пора сделать официальным гимном российских репатриантов, хотя Михалков к ней вроде бы не имеет ни малейшего отношения. Именно распевая «Гуд бай, Америка», Сашка Горячков возвращался домой, в Москву: за восемь лет жизни в Америке, где, как он твердо решил, он больше не будет никогда, он проникся к этой стране равных и безграничных возможностей таким отвращением, что даже по-английски стал говорить хуже, чем говорил раньше, еще до своей туда эмиграции.
Причины ненависти Горячкова к Америке совершенно неочевидны: в Штатах с материальной точки зрения он устроился быстро и благополучно, причем по любимой специальности — архитектором. Заботы о хлебе насущном и поиски места под чужим солнцем не отвлекали его от разных мелочей, отличающих неправильную американскую жизнь от правильной, московской. И эти мелочи его страшно раздражали.
Раздражало его даже то, что водка здесь продается не везде, а только в специальных магазинах. Еда в Америке была пресной, люди — тупыми, дети — наглыми, собаки — избалованными, так что единственное, что было в этой стране хорошего, — это наш родной американский доллар. Даже дома, которые он проектировал, и те были омерзительными уступками пошлым американским вкусам. Хотя на месте Горячкова я бы помолчала — уж не он ли в свое время с энтузиазмом «выпекал» подмосковные дачки в виде мини-кремлей, из красного кирпича, с бойницами и башенками? Клиент ведь, как известно, всегда прав, особенно если он готов платить за проекты чумовые деньги.
Собственно, Горячкову и в России жилось совсем неплохо, и чего его понесло в Америку, не совсем понятно. Видимо, он мечтал о свободе творчества, полете фантазии и так далее — а тут еще и жена зудела, вот и поехал. Кстати, о жене — она зудела не зря, видимо, предчувствуя в своей личной судьбе большие перемены к лучшему: не прошло и двух лет, как она бросила брюзгливого и недовольного гения Горячкова, забрала сына и вышла замуж за тысячепроцентного американца, настолько настоящего, что у него даже фамилия была голландская, оставленная ему предками-первопоселенцами (вместе с неприлично большим состоянием, между прочим). При этом она проявила широту души и не стала требовать с Горячкова алиментов на содержание их ребенка — в сущности, благородный поступок, к сожалению, Горячковым не оцененный.
И вот Горячков, одинокий и покинутый, без семьи и без друзей, с утра до вечера проектировал отвратительные американские домики, а потом приезжал в свой отвратительный американский домик, в отвратительном пригороде отвратительного Майами, где с ненавистью ел отвратительную американскую еду и смотрел отвратительное американское TV. Впрочем, скоро он поставил «тарелку», с наслаждением перешел на прелестное российское телевидение с положенным набором жутких новостей и умилялся высокой духовности покинутой родины. По выходным он ездил на отвратительный пляж, где каждый второй — гомосексуалист, что тоже отвратительно, а пожаловаться некому: коллеги по работе, они же американцы, все как один удушающе политкорректны. Тоска.
Последней каплей, переполнившей чашу терпения, то есть последней соломинкой, переломившей спину верблюду, стало случившееся с Горячковым зимой. Вообще-то зима во Флориде — понятие условное: тепло и приятно, правда, вероятны дожди, но можно ходить в шортах, особенно русскому человеку. Но данная конкретная зима принесла всему мир сюрпризы. Принесла она их и во Флориду. Воскресным утром Горячков проснулся и увидел, что вокруг белым-бело: на Флориду выпал снег, и все население штата, естественно, пришло в паническое состояние. В школах отменили занятия, половина магазинов закрылась, машины встали на прикол — и только Горячков демонически хохотал, глядя на этот бардак: по российским меркам, этот снегопад был таким жалким, что и говорить о нем не стоило.
Снег на пальмах еще раз доказал Горячкову превосходство российского менталитета над американским. А сугробы привели его в радостное, детски-проказливое настроение. Снег! Здорово! Ура! И он побежал во двор с целью порезвиться — например, слепить снеговика: надо пользоваться моментом, когда-то еще здесь опять выпадет снег, может, лет через пятьдесят…
Будучи человеком творческой специальности, да еще такой, где надо уметь рисовать, Горячков отчасти умел и лепить. Поэтому его снеговик, вернее, два снеговика (могло быть и три, но во дворе кончился снег, а воровать у соседей Горячков не посмел: знал, что в Америке за такое могут подать в суд) получились не элементарными снежными шарами, поставленными друг на друга, а весьма высокохудожественными изделиями. Снеговики представляли собой разнополую пару: женщина, слегка напоминавшая ушедшую жену Горячкова, поражала воображение тонкостью талии в сочетании с роскошным бюстом, а мужчина был высок и плечист. Завершая работу, Горячков сбегал домой, принес во двор три морковки — хорошая, отборная чистая американская морковь — и воткнул их в снеговиков. Бабе — в качестве носа, мужику — в качестве тоже носа и еще этого самого, ну, вы меня понимаете.
Полюбовавшись плодами своего творчества, Горячков пошел домой — смотреть любимое российское телевидение. Однако вскоре от этого приятного занятия его оторвал прибывший наряд полиции.
За то недолгое время, которое отделяло завершение снежных работ от визита блюстителей закона, мимо дома Горячкова прошли шесть человек. Трое из них были американскими кубинцами, и они долго смеялись над снежными людьми и остроумно комментировали размеры и формы морковок. Но другие трое были американскими американцами: они смеяться не стали, они молча пошли домой и вызвали полицию. Ибо снеговики с бюстами и мужскими достоинствами — это есть не что иное, как оскорбление общественной нравственности и подрыв исконных американских ценностей, а поскольку американское уважение к чужой собственности не позволяет гражданам врываться в чужие дворики и разламывать чужих снеговиков, то иначе чем сигналом в полицию они отреагировать были просто не в состоянии.
И вот полиция, в лице старающегося не хихикать веселого кубинца и жутко серьезного, ответственного американского американца, вытащила Горячкова во двор и предложила ему привести снеговиков в вид, соответствующий общепринятым представлениям о морали: то есть бабе полагалось минимум в два раза уменьшить бюст, а из мужика вытащить морковку и подправить его так, чтобы он казался одетым хотя бы в трусы.
Абсурдность требований полиции привела Горячкова в ярость.
— А что, когда вы видите Давида, вы тоже надеваете на него кальсоны? — ядовито вопрошал он полицейских. — А ваша кинозвезда, эта, как ее, блондинка силиконовая — ей-то вы почему не велите все уменьшить?
Полицейские терпеливо слушали распоясавшегося Горячкова, а потом сообщили ему следующее: во-первых, никакого голого Давида они в жизни не видели, во-вторых, силиконовая блондинка все себе уже уменьшила, а в-третьих — они Горячкова предупредили, чтоб принял меры по недопущению нарушения общественной нравственности, а он уж пусть поступает так, как сочтет нужным. После чего они удалились, и Горячков счел инцидент исчерпанным, а себя — победившим.
Он, увы, оказался не прав. Потому что двое из троих жаловавшихся в полицию пошли дальше и обратились в суд. Одна из них, хорошая американская мать, обосновала свой иск тем, что непристойные снеговики нанесли моральную травму ее несовершеннолетним детям; второй, законопослушный гомосексуалист, жаловался, что моральную травму получил лично он: фаллическая морковка будто бы пробудила в нем комплекс неполноценности, в связи с чем он потерял друга, сон и частично работоспособность.
Давно уже растаяли злополучные снеговики, над Майами засияло солнце, и океан вновь стал теплым и привлекательным, а судебный процесс все тянулся и тянулся. Снеговики растаяли, но дело их было живо — и хорошая мать, и гомосексуалист не забыли их со всех сторон сфотографировать, и теперь эти портреты служили вещественным доказательством номер один. И что самое обидное — всем было понятно, что никакого серьезного наказания по такому вопросу не сможет вынести даже самый полоумный суд в мире; но Горячков так разъярился, что на суде наорал на всех присутствующих, поэтому его еще и оштрафовали за неуважение.
По делу о снеговиках приговор был таким: Горячков публично извиняется перед потерпевшими от его художественных упражнений, торжественно клянется (под угрозой более строгого наказания) никогда больше на территории штата ничего из снега не вылеплять — вот, собственно, и все. Однако именно дело о снеговиках и послужило последней каплей, то есть — соломинкой: Горячков продал дом, ушел с работы и, распевая «Гуд бай, Америка, о», вернулся на нашу прекрасную родину. Потому что, как он считает, только у нас человек может самовыражаться так, как ему нравится. И он уверен, что наши люди на такую ерунду, как снежная баба с ярко выраженными половыми признаками, внимания не обратят. Тут он прав на сто процентов: нам, народу духовному и возвышенному, на морковки у снежных баб точно наплевать.

ЛЕНА ЗАЕЦ, рисунки ЛЮБЫ ДЕНИСОВОЙ

Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK