Наверх
22 ноября 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2002 года: "День учителя"

И раз есть те, которые учатся, — значит, есть и те, которые учат. В этом-то и весь ужас.Учиться, учиться и учиться, как завещал. Тяжело в ученье — легко в бою. Война — фигня, главное — маневры. Вся вековая народная мудрость сулит учащемуся всевозможные тяготы, неприятности и страдания, обещая, правда, за это воздаяние в виде неких невнятных радостей, но только когда-нибудь потом. А, собственно, кто вам сказал, что учиться будет просто и приятно? Не зря слова «ученье» и «мученье» так похожи…
Настоящий преподаватель, как правило, до определенной степени непременно садист, который легкомысленного отношения к своему предмету не поощряет, зато сам с удовольствием наблюдает студентов, беспомощно краснеющих и трепещущих на экзаменах. А разве иначе что-нибудь вдолбишь в эти пустые головы? Никаких пряников — только кнут, кнут и еще раз кнут!
Профессор Пустовил преподавал студентке Кате и еще двум сотням ее однокурсников историю русской литературы ХIХ—ХХ веков. Невзирая на абсолютную гуманитарность предмета, профессор Пустовил умудрился вконец запугать обучаемую им молодежь. Он никогда не повышал голоса, он просто холодно смотрел на студентов светло-голубыми рыбьими глазами и все что-то спрашивал и спрашивал, и все какие-то несущественные мелочи, которых в русской литературе всегда было слишком много и которые нормальный молодой человек, занятый всякими интересными делами, запомнить решительно не в состоянии.
Он вводил их в транс, как старый удав кучу молодых кроликов. Хотя удав был отнюдь не стар — мужчина в самом расцвете лет, причем холостой и, говоря объективно, в общем, вполне ничего себе, — но никогда ни одной студентке в самом страшном сне не могла присниться даже мысль о том, чтобы завести с ним роман: профессор был слишком зануден и придирчив. И, честно говоря, не слишком-то справедлив.
Словом, его экзаменов студенты боялись до дрожи в коленках, причем коленки у них дрожали без всяких фигуральностей, а совершенно по-настоящему. Некоторые даже заговаривались: одна девица, например, во время экзаменов вместо «пляшут пустоплясы» дрожащим голосом произнесла «пляшут Пустовилы». Любой другой преподаватель только посмеялся бы — а этот несчастную выгнал, и потом она еще долго и мучительно экзамен пересдавала.
В результате профессор добился от студентов не только личной к себе ненависти, но и устойчивой ненависти ко всей русской литературе ХIХ и даже ХХ веков.
Пришла сессия, неотвратимая, как летнее отключение горячей воды. Катя отчаянно готовилась к экзамену Пустовила, пытаясь выучить наизусть учебник Пустовила: отклонения от канонического текста профессором не приветствовались. Немного облегчало жизнь то, что для успешной сдачи предмета совсем необязательно было читать, скажем, Салтыкова-Щедрина — достаточно было знать, что думает о Салтыкове-Щедрине профессор Пустовил, но уж мысли профессора надо было знать досконально.
А в это время Катина мама… Впрочем, кто не знает, что делает хорошая мать во время сдачи ребенком экзаменов? Хорошая мать ведет себя тихо и ненавязчиво, готовит высококалорийные обеды, и чтоб побольше рыбы, и все время подсовывает ребенку что-то «энергетическое». И Катина мама так бы себя и вела, но начальство велело ей ехать в командировку, отвертеться от которой не удалось бы даже самой лучшей матери в мире.
Конечно, для заботы о дочке оставался еще Катин папа. Не смешите меня — кто это когда-нибудь видел такого папу, который в состоянии обеспечить девочке все необходимое? Нет — на «этого» Катина мама стрессового ребенка оставить не могла: «этот» и сам грязью зарастет, и Катю до смерти уморит. Зачем женщина вообще выходит замуж за мужчину, о котором она такого мнения — это непонятно, однако вот ведь выходит, а потом всю жизнь страдает и мучается, бедная.
Поэтому Катю на время сессии отправили пожить к тете Жене, маминой сестре. Вообще-то тетю Женю называть тетей язык не поворачивался — молодая интересная женщина, всего-то на восемь лет старше самой Кати, энергичная и веселая, на солидную тетку она никак не тянула. Однако пообещала обеспечить Кате правильное четырехразовое питание, а также тишину и покой.
Насчет последнего у Катиной мамы были некоторые сомнения: тетя Женя, дама незамужняя, любила общество, а общество любило ее. Впрочем, даже если пару раз на пару часов к ней кто и зайдет — что ж, это только немного отвлечет Катеньку. Не все же ей заниматься, надо и отдохнуть — решилась Катина мама. И поехала в командировку, а Катя перебралась к тете.
Дни шли мирно: Катя ела, зубрила, сдавала, тетя Женя вела себя на удивление тихо и гостей, ссылаясь на племянницу, в дом особо не пускала. Ну, почти не пускала: два-три раза за неделю — это ведь не считается, правда?
Тем временем приближался конец сессии. Осталось самое противное: испытание у Пустовила…
Весь день накануне страшного экзамена Катю от ужаса мутило; она привидением бродила по квартире, прижимая к груди учебник Пустовила и, подняв очи горе, бубнила оттуда цитаты. Тетя Женя смотрела на нее с отвращением:
— Катюх! Если не сдашь — тебя что, расстреляют?
Катя в ответ застонала.
— Слушай, брось ты эту книжку, а то совсем с ума сойдешь. Ко мне скоро старый приятель заглянет — посиди с нами, отдохни, пусть голова проветрится…
Но Катя не хотела проветривать голову. Она хотела выучить выходные данные учебника Пустовила — на всякий случай, вдруг спросит?
— Тогда так, — сказала тетка. — Мой приятель (его Леха зовут), наверное, останется у меня. Я завтра рано уйду, так что если ты с ним утром встретишься — не робей, просто не обращай внимания, хорошо?
Катя пообещала, что внимания ни на что обращать не будет, и в обнимку с учебником удалилась в отведенную теткой комнату.
А за стеной тетя Женя встречалась с неизвестным Лехой. Лехин голос журчал приятным баритоном, тетя Женя смеялась, как валдайский колокольчик, Катя в двенадцатый раз перечитывала учебник профессора Пустовила и сама не заметила, как задремала.
Разбудил ее доносившийся из теткиной комнаты шум. Шум был совершенно ужасный, но вполне определенного свойства, так что бежать кому бы то ни было на помощь было бы с Катиной стороны совершенно бестактно. Тем более что шумы такого плана, как правило, слишком долгими не бывают — и Катя, хихикая, стала ждать, когда опять станет тихо.
…В шесть утра Катя еще не спала. Голова болела страшно, в глазах побывала тонна песка, а учебник Пустовила выветрился из памяти, будто бы она его ни разу в руках не держала.
И тут только наступила долгожданная тишина. Впрочем, спать времени больше не было, и Катя, вывалившись из кровати, вяло поползла на кухню.
На кухне ее встретила свежая и омерзительно бодрая тетя Женя, уже одетая для улицы. Тетя слегка порозовела, пожелала Кате удачи, стукнула в дверь сортира, крикнув «пока!» кому-то, видимо, там засевшему, — и убежала.
Катя тупо глядела на закрытую сортирную дверь. Между прочим, хорошая дверь, крепкая, деревянная — тетя Женя как раз недавно переделала свою квартиру в пейзанском стиле, так что везде были сундуки в русском духе, торчали декоративные бревна и все двери были украшены гигантскими, как бы амбарными деревенскими металлическими засовами.
И вот Катина рука сама собой потянулась к засову — и задвинула его, по пути машинально погасив в сортире свет. Шумный Леха оказался надежно заперт в санузле, а Катя, от усталости не чувствуя даже мстительного удовлетворения, поплелась на экзамен.
Все же обычно жестокая жизнь иногда оборачивается к нам светлой своей стороной и преподносит радостные сюрпризы. Начало экзамена, правда, задержалось на целый час, в течение которого студенты довели себя по полного исступления (все, кроме Кати, — ей после бессонной ночи все было до лампочки). Зато чуть позже выяснилось, что молодежь страдала напрасно: профессор Пустовил — о чудо! — неожиданно заболел и принимать экзамен будет веселая аспирантка.
Аспирантка сама не так давно училась у Пустовила, посему ни к кому с дурацкими вопросами приставать не стала, а просто спрашивала:
— Четверки хватит? Вот тебе четверка. Ребят, кому очень надо «отлично», только честно? А кто согласен на тройку? Поймите, обязательно надо хотя бы две-три тройки поставить — а то вам же хуже будет!
Вот так и поладили. А потом всей группой, прихватив аспирантку, пошли в кабак — отмечать удачное окончание сессии. Словом, домой к тете Жене Катя вернулась часов в девять вечера — остальные еще веселились, а у нее после тяжелой ночи, к сожалению, совершенно не оставалось сил даже на самые невинные радости.
Тети Жени дома еще не было, в квартире стояла гробовая тишина. Даже какая-то слишком гробовая: в по-настоящему пустой квартире так тихо не бывает — так бывает, если кто-то в ней притаился и хочет, чтобы было тихо.
«Теткин Леха!» — впервые за целый день вспомнила Катя и облилась холодным потом. Это же надо, чтобы такое совершенно вылетело из головы! Катя рванулась к туалету, распахнула дверь, зажгла свет — и решила, что у нее на нервной почве произошло опасное умственное помешательство: на закрытом унитазе, в зеленом тетьженином кимоно, но сам весь серый сидел Леха, то есть, простите, Алексей Дмитриевич, а если уж совсем официально — профессор Пустовил. Его знаменитые рыбьи глаза смотрели на мир затравленно и тоскливо.
— Здравствуйте, Алексей Дмитриевич, — пролепетала Катя.
С тех пор на экзаменах Пустовила у нее никогда не было никаких проблем.

ЛЕНА ЗАЕЦ

Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK