Наверх
13 ноября 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2002 года: "Детская болезнь"

Полгода назад, когда Путин собирался в Америку, общество и пресса были в ажиотаже: созывались конференции, писались коллективные письма, политики и журналисты наперебой советовали президенту, как и чего следует потребовать от Буша в качестве платы за наше вступление в антитеррористическую коалицию. Ответного визита американского президента ждут у нас с некоторой долей циничной скуки: ну, приедет, погуляет по Красной площади, совершит обязательное паломничество в Питер, подпишет подготовленный и уже раскритикованный в прессе договор. Голый протокол, нудная дипломатическая рутина. Да и чего ждать от этой неблагодарной Америки, если даже шок 11 сентября не излечил ее от органического эгоизма?Кушать люблю, а вообще — нет

Словом, очередной медовый месяц надежд на быстрое и судьбоносное сближение России и Америки прошел, общественный энтузиазм выдохся и сменился как будто бы мудрым, прагматическим скепсисом: с худой овцы хоть шерсти клок. На самом же деле и значительная часть политической элиты, и прислушивающаяся к ней пресса вернулись к ставшему привычным за последние годы антиамериканизму. Разве только гримировать его стали несколько тщательнее, чем до 11 сентября. Но и не перебарщивают с гримом, потому что народ должен видеть и понимать: сближение сближением, а бдительности мы тут, наверху, отнюдь не теряем, о всенародном недоверии к нахальным янки помним, и в запасе у нас целый арсенал «асимметричных ответов» на их империалистические «вызовы».
И чем ближе парламентские выборы, тем меньше любви к Америке будут демонстрировать самые разные политические силы. Наверное, даже наши правые либералы, идя на выборы, постараются не слишком афишировать свои проамериканские симпатии, поскольку их традиционный избиратель, любя свободу и демократию, вполне может не любить Америку. Это парадоксальное сочетание симпатий и антипатий теперь едва ли даже не модно. Как в старом анекдоте: «кушать люблю, а вообще — нет…»
А чем ниже по социальной лестнице, тем выше градус антиамериканских настроений. Не каждый из политиков готов на них прямо опираться, как делают это Зюганов и Жириновский, но каждый вынужден с ними считаться.
Судя по социологическим опросам, наше население в своем отношении к Америке разделилось примерно пополам, причем социологи предупреждают, что рациональному выбору опрашиваемых не следует стопроцентно доверять: ответы на косвенные вопросы доказывают, что подсознательно абсолютное большинство русских относятся к Америке настороженно.
Россия, в конце концов, переживает сейчас что-то вроде приступа вторичной самоидентификации, запоздалого «национального возрождения» после десятилетия смуты, а когда нация пытается консолидироваться, ей позарез требуется кто-то «другой», с кем не зазорно соперничать, в постоянном противопоставлении кому происходит самоопределение.
Расплывчатый «международный терроризм» на роль такого «другого» не очень-то годится, не годится на нее маленькая Чечня или раз и навсегда побежденные Германия с Японией, даром что они давно обогнали по всем статьям своих победителей. Вполне достаточным противовесом этому прискорбному факту служит неубывающая с годами пышность и пафосность празднования Дня Победы. Для национального подсознания этого достаточно, чтобы не комплексовать.
А вот Америка, с которой мы никогда не воевали открыто, для этой роли подходит идеально. Речь ведь в данном случае не о реальном внешнем враге, который может напасть и с которым нужно воевать, а как бы о его виртуальном «образе», существующем в национальном подсознании. Нужно с кем-то постоянно себя сравнивать («мы бескорыстные, а американцы меркантильные»), чтобы вырабатывать высокое мнение о себе, нужно иметь инстанцию, на действие или бездействие которой можно свалить свои неуспехи и неудачи. Если в Х1Х веке в ходу была поговорка «англичанка гадит», то теперь кивают на заговор «мировой закулисы» или на козни «мирового треугольника силы» (МВФ, Всемирный банк и ВТО), за которыми прямо подразумеваются Соединенные Штаты. Недавно, например, Солженицын присудил премию своего имени ($25 000) московскому философу Александру Панарину, который вот уже лет пять разоблачает этот самый «треугольник», виноватый во всех мировых несчастьях.
В нашем политическом мире от этого стереотипа свободен разве что президент Путин. Когда не так давно он помянул в качестве ориентира для нашего догоняющего развития маленькую и слабосильную Португалию, очень многие почувствовали укол уязвленного национального самолюбия: как же так? Как же можно великую державу сравнивать с бедной и отсталой страной на европейских задворках? Он бы еще с каким-нибудь Уругваем нас сравнил!
Не повоевали

Вообще же говоря, скорость превращения Америки в жупел и стойкий отрицательный образ массового подсознания заслуживает внимания. Ничто такого развития, казалось бы, не предвещало. Напротив, с самого появления на политической карте мира Североамериканских Соединенных Штатов и вплоть до середины ХХ века в России относились к колыбели мировой демократии и свободы с очень большой симпатией, почти независимо от собственного политического строя.
Начать хотя бы с того, что Америка — действительно единственная из великих мировых держав, с которой Россия никогда открыто не воевала. Впрочем, может быть, это как раз плохо, что не воевала: ведь война, помимо того, что она продолжение политики другими средствами, есть еще и своеобразный (хотя и чрезвычайно затратный) способ межнационального познания, снятия взаимных комплексов. Предположим, Россия много воевала со шведами и турками, а французы во главе с Наполеоном вообще захватили и разграбили Москву. И что же? Отношение и к шведам, и к туркам, и в особенности к французам у нас самое что ни на есть добродушное. Особая статья — немцы, но ведь и к немцам мы сейчас относимся куда теплее и терпимее, чем к американцам.
Однако повоевать не вышло. И не только потому, что общих границ не было, или столкновения жизненных интересов. В годы американской войны за независимость, например, екатерининская Россия открыто поддержала американских «сепаратистов», как сейчас бы выразились, в их борьбе с английской метрополией. Хотя король Георг очень настойчиво предлагал Екатерине Великой встать на сторону законных прав британской короны. А в годы Гражданской войны между Севером и Югом Россия вообще послала к американским берегам свой военный флот в знак поддержки правительства Авраама Линкольна: только-только сама отменившая крепостное право, она с сочувствием отнеслась к запрещению рабства северянами.
Можно сказать, что весь Х1Х век Америка казалась России страной сбывающихся чудес и служила неисчерпаемым источником вдохновения для многих поколений русских революционеров. Мало кто сейчас знает, что декабрист Никита Муравьев писал конституцию для будущей свободной России, просто вольно переводя американскую конституцию. Россия должна была стать, по его предположению, федеративным государством, а царь, в сущности, исполнять роль президента. Так, собственно, в конце концов и получилось. Да и сам мечтательный Александр I, как гласит одна из легенд, записанных Пушкиным, собирался, дав своей стране свободу и конституцию, отречься от престола и уехать не куда-нибудь, а в Америку.
В Америку уезжали и реальные русские революционеры, и герой романа Чернышевского «Что делать?», «особенный человек» Рахметов. «Новая Россия», которую видит в своих знаменитых снах Вера Павловна из того же романа, судя по подробному географическому описанию, которое не поленился дать Чернышевский, находилась где-то в районе штата Канзас. В Америку бежали от преследований царского правительства русские сектанты и евреи из-за черты оседлости. А Герцен мечтал, что разделяющий Сибирь и Америку Тихий океан станет «Средиземным морем будущего», то есть колыбелью новой мировой цивилизации, основанной на началах свободы и демократии.
Сибирь вообще часто сравнивали с Америкой, и были даже революционные проекты отделения Сибири от России и вступления ее в федерацию американских штатов. Чуть ли не последний проект в этом духе предложил в 1918 году сам Ленин Уильяму Буллиту, будущему американскому послу в сталинском СССР: американцы должны были признать власть большевиков над европейской Россией, которую они тогда контролировали, а остальная Россия делилась на множество самостоятельных государств. И тогдашний американский президент Вудро Вильсон действительно обратился к воевавшим в России силам с воззванием о перемирии на близких условиях, но был, видимо, не очень убедителен: кроме большевиков, никто на этот призыв не откликнулся. А если бы Вильсон был понастойчивей, то наверняка Сибирь, где тогда властвовал адмирал Колчак, вошла бы в очень близкие отношения с Америкой. И мировая история могла бы принять очень интересный поворот. Вполне может быть, что не самый для нее худший.
«Если я дам ему все, что он просит…»

С очень большим уважением относились к Америке большевики: она служила для них настоящим маяком передового промышленного и даже отчасти социального опыта. Они мечтали о введении в России системы Тейлора, внедряли американские образовательные концепции, восхищались американской деловитостью и посылали множество народу на учебу в Америку. В Советской России 20-х — начала 30-х годов насаждался почти что американский культ техники и промышленности, а когда дело дошло до индустриализации, советская тяжелая промышленность была просто скопирована с американской, и строили ее тысячи американских инженеров. В те годы съездить в Америку и опубликовать потом свои впечатления о ней было делом чести для всякого крупного советского писателя: Есенин, Маяковский, Борис Пильняк, Ильф и Петров создавали в своих книжках относительно симпатичный образ Америки. Критикуя, как было положено, американский капитализм, они не скрывали восхищения техническим гением американского народа, мощью американской индустрии, широтой американского делового размаха. Ничего подобного не писалось тогда о близкой Европе: напротив, Европа воспринималась как явный враг и будущий агрессор — именно для подготовки войны с ней строили американские инженеры советские тракторные, автомобильные и химические заводы.
Надо сказать, что и в Америке относились к советской России с чрезвычайным любопытством: в Россию валом повалили американские левые интеллектуалы, выпуская потом на родине книжки, из которых следовало, что для Америки коммунизм не очень подходит, но для России он как раз то, что надо.
Впрочем, когда наступила Великая Депрессия и к власти в Америке пришел президент Рузвельт, провозгласивший Новый Курс (New Deal), понимающие люди смекнули, что пришло время Америке учиться у сталинского СССР. Новый курс, в котором были отчетливо заметны социалистические черты, разрабатывали как раз те люди из рузвельтовского окружения, которые были частыми гостями и симпатизантами Советской России. Так что союзничество России и Америки во время Второй мировой войны отнюдь не было для Рузвельта вынужденным шагом, как, например, для Черчилля. Рузвельт действительно Сталину верил и считался с ним гораздо больше, чем со своим британским союзником.
Верили Сталину и ближайшие соратники Рузвельта: настоящим анекдотом стало посещение рузвельтовским вице-президентом Генри Уоллесом одного из колымских лагерей во время войны. Лагерь, который чекисты к визиту высокого гостя превратили в потемкинскую деревню, произвел на вице-президента самое благоприятное впечатление. Впрочем, закрывать глаза на сталинские репрессии тогдашней Америке было не привыкать: многолетний корреспондент New York Times в Москве Уолтер Дюранти на голубом глазу уверял американскую общественность, что предвоенные Московские процессы над троцкистской оппозицией были совершенно законны и справедливы. В том же убеждал Рузвельта и американский посол в Москве Джозеф Дэвис. Так что Рузвельт помогал Сталину с чистой совестью и большими надеждами. Он говорил так: «Я думаю, что если я дам ему (Сталину. — «Профиль») все, что он просит, и не попрошу ничего взамен, он (…) будет работать со мной ради мира и демократии».
Неудивительно, что Сталин запустил мощную машину антиамериканской пропаганды только после войны, когда к власти в Америке пришли другие, более трезвые люди.
Великий антиамериканский союз

Но вот что удивительно: лет сорок эта пропагандистская машина не снижала оборотов, но оболванить смогла разве что самые темные низы советского народа. Для большинства Америка все-таки оставалась неразоблаченной страной чудес, и образ ее не отвращал и не пугал, а скорее притягивал, манил. Как свидетельствуют социологические опросы, в 1991 году 70% российского населения относились к Америке очень хорошо, и только 8% — плохо.
Но это был пик популярности Америки в наших краях. К середине 1999 года количество симпатизирующих Америке снизилось до 32%, зато в антиамериканских настроениях признавались 55%. Меньше десяти лет потребовалось, чтобы Соединенные Штаты стали для российского большинства «империей зла».
Оставим в стороне рассуждения о том, правильно или неправильно поступала Америка в эти годы по отношению к России. Америка, как всякое суверенное государство, имела полное право вести любую, кроме враждебной и агрессивной, политику в отношении своего бывшего стратегического противника. Впрочем, никаких следов враждебности или агрессии с ее стороны не наблюдалось, между тем рейтинг симпатий к ней неуклонно падал многие годы. Стало быть, дело не в Америке, а в нас.
Не сбылись завышенные ожидания иждивенческого, прямо скажем, характера. В августе 1991 года мы были так горды своей победой над коммунизмом, и было столько незрело-подросткового в этой гордости, что она оборачивалась жаждой немедленного воздаяния. Раз мы такие хорошие, умные и правильные, добрый Дядя Сэм должен нас щедро наградить: самое меньшее — простить наши долги, а лучше бы и вовсе взял на полный пансион. На публичной поверхности дебатировалась возможность некоего нового «плана Маршалла» для побежденной в холодной войне России, но в подсознании все равно была уверенность в нашем праве на бескорыстную и щедрую помощь Америки.
Когда чуда не случилось, и вместо полного пансиона Россия получила лишь жестко обусловленные кредиты МВФ да посылки с гуманитарной помощью, великодержавно настроенные россияне по-детски оскорбились. «Шлют нам протухшие консервы и заплесневевшее зерно, как будто мы какая-нибудь Бангладеш!», — вот что можно было услышать тогда на каждом углу. Как все дети, бывшие советские люди хотели несовместимого: чтобы им помогали, как малолетним, и одновременно считали за равных, то есть за взрослых.
Еще одной причиной росшего, как на дрожжах, антиамериканизма, было реальное и массированное пришествие в скудную постсоветскую жизнь отдельных элементов того, что называют «американским образом жизни»: продуктов, шмоток, машин, фильмов, рекламных стандартов и многого, многого другого. От этой пестроты бывший советский человек несколько обалдел, а поскольку «американский образ жизни» заимствовался не в системе, не вместе с американской демократией, производительностью труда и, главное, достатком, то бывший советский человек прежде всего ощутил враждебность этого мира ему и его устоям. Заработал на полную мощность и комплекс неполноценности: раньше о товарном изобилии Америки только слышали, а теперь возможности нового качества жизни оказались прямо перед глазами. Но «видит око, да зуб неймет», — бывший советский человек в душе своей решил, что на этакое богатство ему никогда не заработать, а потому вслух сказал, что ничего этого ему и не надо. И как-то очень быстро «низы» согласились по этому поводу с «верхами», у которых были свои резоны не любить Америку.
Так и сложился у нас своеобразный антиамериканский союз, до сих пор, к сожалению, влияющий на общественную атмосферу в стране.

АЛЕКСАНДР АГЕЕВ

Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK