Наверх
12 ноября 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2002 года: "Гарант всея Руси"

Популярный в первые месяцы нового президентства вопрос «Кто вы, мистер Путин?» как-то незаметно вышел из моды. За два года деятельности Владимира Владимировича более или менее определилось, что в экономике он — правый либерал, в политике — твердый государственник, в отношениях с мировым сообществом — прагматик.Лишняя Дума

Гораздо труднее ответить на другой напрашивающийся вопрос: «Что дальше?» Ведь ясно же, что за два года правления Путина Россия радикально изменилась, стала совсем другой — и политически, и экономически, и социально-психологически. В стране появилась власть, озабоченная не только самосохранением, но и пришедшая с программой действий, которая в пределе предполагает возвращение России в передовой эшелон мировых держав. Наличие такой сверхзадачи сразу внесло в депрессивную при Ельцине общественную атмосферу обнадеживающую и мобилизующую перспективу.
Первое лицо этой новой власти, президент Путин, почти сразу же получил невиданную прежде поддержку большинства населения. Именно населения, а не каких-то локальных групп — политических, финансовых, социальных. За Путина хоть завтра готовы голосовать пенсионеры и бизнесмены, военные и крестьяне, коммунисты и либералы — просто чудо для социально и идеологически расколотой страны.
Что тоже не совсем обычно: этот ресурс общенациональной поддержки и доверия адресован президенту напрямую, поверх всех опосредующих политических структур — парламента, правительства, партий, движений. Все эти институции — даже независимо от их отношения к политике Путина — пользуются в народе гораздо меньшим доверием и уважением. Отсюда — очень четкое ощущение резкого падения реального веса и влияния практически всей политической инфраструктуры, выстроенной в России за последние десять лет.
А между тем в России выстраивалось не что-нибудь, а здание классической либеральной демократии западного образца — той самой демократии, хуже которой только все остальные способы государственного устройства.
Центр этой системы — Государственная дума, избранная по историческим меркам совсем недавно, — кажется на фоне нынешней политической реальности каким-то островком полузабытого прошлого. Всякому наблюдателю очевидно, что, если провести выборы в Думу сейчас, расклад сил в ней изменился бы радикально, в сторону еще большего усиления пропутинского большинства. Это настолько ясно, что с завидной регулярностью появляются слухи о скором — вот-вот! — роспуске Думы и новых выборах.
Можно только догадываться, почему Путин не санкционирует эту идею, давно курсирующую в недрах его администрации ,— то ли его пока вполне удовлетворяет уровень управляемости существующей Думы (зря, что ли, ее то и дело ломают через колено?), то ли уже пришел к выводу, что Дума не нужна вообще, в принципе, что она вот-вот превратится в политический труп и любые перевыборы в нее практического значения не имеют.
Да и надо сказать, что для массового российского сознания парламент — институт до сих пор экзотический. Дело здесь и в отсутствии собственных традиций парламентаризма, и в зачаточности политической системы, и в неразвитости политической культуры.
Как правило, связь между «народным избранником» и «народом» теряется на следующий же день после выборов. То есть представительная власть, по существу, никого не представляет: «партии» появляются в России незадолго до выборов, никакой другой работы, кроме предвыборной, не ведут, никаких целей, кроме проведения в Думу своих кандидатов, не имеют. Отсюда — в целом отчужденное отношение «народа» к «народному представительству», восприятие Думы как своего рода политического театра.
На девятом году парламентского эксперимента можно, в общем и целом, констатировать его если и не полный провал, то серьезный неуспех.
Конечно, если бы у России была в запасе сотня гарантированно стабильных лет, все бы с парламентом потихоньку наладилось: появились бы настоящие партии, наработалась бы политическая культура, образовалась бы устойчивая обратная связь между «электоратом» и народными избранниками.
Но ста спокойных лет у России в запасе нет. Скорее всего, нет и десяти. Россия опаздывает с модернизацией, она рискует навсегда остаться страной «третьего мира», если не поспешит.
Перехватчик

Необходимость ускоренной модернизации не может не толкать власть на поиски каких-либо более эффективных схем политического и экономического устройства страны. А совершенно новая ситуация, сложившаяся в мире после событий 11 сентября, дает смелым политикам повод все меньше и меньше считаться с почтенными политическими традициями.
Мир стал более тревожен, но одновременно и более пластичен, традиционная западная демократия, уже давно испытывавшая кризис, столкнулась теперь с вызовом, который может заставить ее изменить свои исторические формы. Речь не только об известных ограничениях свобод на фоне широкомасштабной борьбы с терроризмом, но и о создании, может быть, каких-то структур «быстрого политического реагирования», расположенных вне пределов ее контроля, вроде Совета внутренней безопасности, который осенью прошлого года был сформирован в США.
Тем более в России, где либеральная демократия приживается с большим трудом и до сих пор выглядит не совсем органичной, у власти появляется сильный соблазн действовать за рамками раздробленного политического поля и даже как бы «над» ним.
Первый год президентства Путин отвел на укрепление собственно государства, на собирание власти. Второй его заботой стала ее реальная легитимизация, то есть поиск опоры не только в политической структуре и силовых ведомствах, но и во всех слоях населения.
К этому времени обозначился кризис либерально-демократической идеи в России. Не то чтобы страна отвергла основные либеральные ценности — свободу, индивидуализм, частную собственность, а просто на исходе десятилетия стало ясно, что воспользоваться дарами свободы смогли в России считанные проценты населения, а десятки миллионов впали в апатию и стали постоянной «группой риска». То, что происходило тогда в стране, можно назвать не процессом социального расслоения, а, скорее, процессом социального разложения, распада, атомизации общества. В таком социальном пространстве успех любых преобразований сомнителен, поскольку ни одна социальная группа, ни один человек не видит никаких реальных гарантий сохранения достигнутого статуса.
Путин сразу же оценил опасность социального распада, попытался нащупать объединяющие идеи, попробовал дать пассивному большинству населения какую-то перспективу. Поскольку в экономическом плане ему практически нечего было тогда предложить, он сыграл на чувстве патриотизма — вторая чеченская война была подана как восстановление достоинства державы, как общее дело всей нации. Это получилось, народ живо откликнулся, а потом уже президенту удалось наладить выплату пенсий и зарплат, их незначительное повышение — словом, видимость какой-то положительной динамики, которая и обеспечила ему высочайший рейтинг.
Путин вообще сразу же стал умело работать на перехвате у самых разных политических сил наиболее популярных в народе лозунгов, не смущаясь «эклектики», за которую его стали критиковать справа и слева. Ни разу не определив четко своих идеологических позиций, президент сумел одновременно заявить себя патриотом (чеченская война, отношения с внешним миром), либералом (экономическая политика) и даже социал-демократом (повышенное внимание к социальной защищенности населения и проблемам социального партнерства).
Одним из пиков такого прагматичного эклектизма стало утверждение смешанной «красно-белой» государственной символики. Это, может быть, не самая удачная из президентских операций, зато самая наглядная в смысле проявления логики путинского политического мышления: он всегда нацелен на конкретный результат, а средства при этом стремится выбрать по возможности объединяющие, а не разделяющие.
Мобилизационная идеология

Вообще, любимейшие понятия нашего президента — «согласие», «солидарность», «партнерство», «консолидация». В своей самой первой статье декабря 1999 года, вообще-то деловой и прагматичной, он с истинной страстью заговорил именно о согласии: «В демократической России не должно быть принудительного гражданского согласия. Любое общественное согласие здесь может быть только добровольным. Но именно поэтому так важно его достижение по таким коренным вопросам, как цели, ценности, рубежи развития, которые желательны и привлекательны для подавляющего большинства россиян. Одна из основных причин того, что реформы у нас идут так медленно и трудно, заключается именно в отсутствии гражданского согласия, общественной консолидации». А целая главка в той же статье названа «Социальная солидарность».
Столь частое употребление этих понятий наводит на мысль, что «согласие» и «солидарность» для Путина — не просто элементы политической риторики, но часть вполне определенной доктрины, которая мало похожа на либеральную, но в то же время и не социалистическая.
Такая идеология в богатом российском спектре есть: это «солидаризм», основополагающее учение НТС (Народно-трудового союза), который организовали русские эмигранты в 1930 году. Позднее НТС превратился в одну из самых «боевых» антисоветских организаций русского зарубежья, и коллеги Путина по КГБ считали его чуть ли не самым опасным противником советского режима.
Идеолог НТС философ С.Левицкий писал о солидаризме так: «Солидаризм основывается на персоналистической философии, видящей в личности основное бытие и основную ценность. Но основным тезисом персонализма, отличающим его от индивидуализма, является утверждение, что личность становится личностью лишь в служении высшим, сверхличным ценностям истины, добра и красоты. Бытие личности раскрыто, оно требует солидаризации с ближними во имя служения общей идее-ценности. Не самоутверждение, а служение составляет пафос личного бытия. Но служение должно быть свободным… В солидаризме органически сочетаются пафос свободы и этос служения».
НТС создавал свою идеологию в 30-е годы, сознательно отталкиваясь и от либерализма, и от коммунизма, при этом невольно синтезируя в себе их симпатичные элементы. Та эпоха наложила на солидаризм свои черты: кризис европейской демократии, натиск тоталитарных режимов заставляли искать идеологию, не порывающую с ценностями свободы и демократии, однако при этом мобилизующую, объединяющую людей в борьбе за общие идеалы. Потом, уже после войны, элементы солидаризма отчетливо просматривались в программах германских, итальянских, австрийских христианских социалистов, которым после поражения нацизма и фашизма пришлось отстраивать в Европе демократию заново. «Социально-ответственное рыночное хозяйство» — это идея солидаристов, попавшая даже в Конституцию ФРГ.
В сущности, солидаризм — очень подходящая идеология для любой страны, которая вынуждена мобилизовать все свои силы для противостояния агрессии, для восстановления разрушенной войной экономики, для цивилизационного рывка (как Россия сейчас).
Я думаю, не стоит смущаться дальним родством солидаризма с итальянским фашизмом. Между тем имя Путина уже называлось в нашей прессе рядом с именем Муссолини, а один из самых придирчивых критиков режима, Григорий Явлинский, прямо обвинял Путина в построении корпоративного, а следовательно, по мнению Григория Алексеевича, бюрократического и полицейского государства. Корпоративное же государство считается политическим ноу-хау именно Муссолини.
Не Муссолини

Здесь стоит разобраться подробнее. Как понимает корпоративное государство Явлинский? В сущности, по аналогии с корпорацией-фирмой: «Корпоративное государство — это такое государство, когда власть не уничтожает демократические и гражданские институты, а стремится к превращению их в подразделения некой единой закрытой государственной корпорации. Корпоративная система — это система, при которой минимизирована возможность какой бы то ни было критики и все ограничено жесткими рамками корпоративной дисциплины».
Изначально же, в социологическом смысле, корпорации — это устойчивые социальные группы, выделяющиеся, как правило, по профессиональному признаку и чувствующие себя некой общностью, опирающиеся на определенные традиции. Ну, например, медицинские работники — это типичная корпорация, или железнодорожники, или журналисты, или летчики. Очень большой корпорацией была КПСС, корпорациями были и остаются милиция и спецслужбы. И армия тоже — конгломерат корпораций. Корпорации есть во всяком обществе и государстве, но не всякое государство корпоративное, а только такое, где корпорации принимают участие в управлении. Они не становятся при этом подразделениями государства, как пишет Явлинский, государство для них — тоже корпорация, но стоящая на одну иерархическую ступеньку выше и выступающая как арбитр.
Действительно ли Путин пытается построить в России такое государство, и если да, то зачем ему это нужно?
Если внимательно прочитать рабочий график нашего президента хотя бы только за последний год, то не может не поразить обилие его встреч как раз с представителями разного рода корпораций: медиками, учителями, студентами, представителями авиапрома, бизнесменами, судьями и так далее. Иногда эти встречи приурочены к профессиональным праздникам, иногда нет, но поражает именно их количество.
Путину явно нужна прямая связь со своими избирателями, с населением вообще, поскольку он ищет реальной опоры своему настоящему и будущему курсу. Та база поддержки, которую может предоставить ему политическая система с искусственными «партиями» и Думой, кажется президенту недостаточной. Поэтому его администрация затевает формирование «гражданского общества» «сверху», инициирует создание разного рода неправительственных организаций, в том числе объединений бизнесменов. То есть строит каналы прямой связи президента с разными общественными силами.
Внимание Путина к корпорациям вполне может быть осмыслено в этом ряду как поиск каких-то иных, нетрадиционных форм демократии, которые могут если не заменить (вряд ли осторожный политик Путин пойдет на резкие перемены), то существенно дополнить плохо работающую традиционную демократию. Корпорация — это уже некий уровень солидарности ее членов, сильная корпорация вполне способна самостоятельно гармонизировать внутри себя социальные отношения.
Наконец, человек внутри корпорации чувствует себя социально не одиноким, причастным к каким-то общим ценностям, традициям и пр. Если он идет на выборы не в качестве социального атома-индивидуума, а в качестве члена корпорации — он начинает вести себя политически более ответственно.
Словом, и в корпорации, и в корпоративном устройстве государства есть очень интересный потенциал. Главное — не забюрократизировать процесс, не поддаться соблазну выстроить его «сверху». Кстати, как раз в том и состояла ошибка Муссолини: свое корпоративное государство он создавал «сверху», а потом нещадно политизировал и бюрократизировал, выхолостив из него сам дух солидарности.

АЛЕКСАНДР АГЕЕВ

Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK