Наверх
22 ноября 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2002 года: "Игры консерваторов"

На второй год путинского правления в России прочно вошел в моду консерватизм. Консерваторами объявляют себя правые и левые, партийные и беспартийные, старые и молодые. Кто-то и впрямь душою и сердцем предан традиционным ценностям, а кто-то просто держит нос по ветру и уже смекнул, что слыть консерватором выгодно, что консервативность почти что синоним респектабельности. Но самое главное — консерватизму симпатизирует высшее руководство страны, о чем не так давно во всеуслышание объявил заместитель главы кремлевской администрации Владислав Сурков.»Промывая мозги» активистам партии «Единая Россия», он, можно сказать, поставил неожиданную точку в многолетних спорах о государственной идеологии постсоветской России. Какие умы были втянуты в дискуссию, сколько копьев было сломано за десять лет в идейной борьбе — и все напрасно: верховная власть, словно капризная невеста, никак не могла выбрать себе пристойную идеологию. Может, и была в том какая-то сермяжная правда. Но тут пришел Сурков и четко сказал:»Идеология у нас есть — консерватизм, объединяющий людей, лояльных власти». Правда, тут же выяснилось, что «эта идеология не вербализована, мы не знаем, какие писатели нам наиболее близки, какие политические деятели являются нашими идеалами», но сигнал-то придворным «вербализаторам» был дан вполне определенный: искомый продукт должен быть с «консервантом».
Ну что ж, власть сделала недвусмысленный выбор и, соответственно, заказ. Объявила, можно сказать, тендер. Теперь разные варианты «вербализации» консервативной идеологии посыплются как из рога изобилия. Можно представить себе, какая пестрая публика набежит под это лукавое знамя — от нежно-коричневых до серо-буро-малиновых.
Сам же поворот к консерватизму — ситуация, следует заметить, для России отнюдь не новая.
По кругу

Ведь как двигается вот уже несколько веков наша история? По одному и тому же прискорбному сценарию: какое-нибудь позорное поражение (а бывает, что и великая победа) на внешней арене открывает власти глаза на отсталость страны и принуждает начать преобразования. Начало преобразований воодушевляет общество, но ведутся они так медленно и непоследовательно, что общество потихоньку стервенеет, теряет к власти доверие и быстро радикализируется, выделяя из своей среды революционеров и даже террористов. В стране начинается смута, доходит до крови, и власть пугается не за судьбу страны, а за свою собственную.
Поэтому она вместо того, чтобы ускорить и завершить необходимые стране реформы, вообще сворачивает их, а революционный настрой общества подавляет силой.
Наступает «консервативная» эпоха, главный смысл которой — консервация нерешенных проблем. Власть как таковая временно укрепляется, но страна, поскольку проблемы-то не решены, слабеет и продолжает отставать от своих соперников на мировой арене. И через некоторое время следует новое поражение, после которого замкнутый круг повторяется.
Классическая иллюстрация к этой схеме — судьба Великих реформ Александра II: поражение в Крымской войне заставило власть пойти на преобразования, но шли они медленно, по принципу «шаг вперед — два шага назад», и обманутые надежды общества обернулись народовольческим террором, жертвой которого в конце концов пал и сам император. Его наследник революционное движение на время подавил, а незавершенные реформы свернул. Итогом четвертьвековой консервативной эпохи, которую воспел Никита Михалков в талантливом, но, мягко говоря, сусально-неправдоподобном «Сибирском цирюльнике», было позорное поражение в русско-японской войне. И опять история пошла по кругу — непоследовательные реформы, революция, ее подавление, консервативная реакция, новая проигранная война и новая революция, разрушительность которой находилась в прямой связи с количеством нерешенных проблем, которые власть законсервировала, опасаясь за свою судьбу.
Вставшие после этого у руля большевики громогласно отреклись от «старого мира», отрясли его прах со своих ног, но довольно быстро воспроизвели свой вариант классического российского сценария.
Консерватор Сталин

Конечно, режим, ими установленный, изначально был людоедский, но многие из людоедов были настоящими революционными романтиками, фанатиками идеи: бестрепетно обрекая на смерть «эксплуататоров», они свято верили, что зато «трудящимся» принесли настоящую свободу, а потому «творчество масс» (читай — всего лояльного большевикам населения) некоторое время всячески поощрялось. Оттого 20-е годы были эпохой относительного плюрализма и даже экспериментов — в экономике, в искусстве, в системе образования. То есть революция, пусть и в усеченных, обезображенных формах, некоторое время продолжалась.
Но как только сторонники «перманентной революции» во главе с Троцким потерпели поражение во внутрипартийной борьбе, вся эта пестрая общественная самодеятельность была свернута. Пришедшему к власти прагматику и цинику Сталину слишком самостоятельное и склонное к творчеству население было решительно ни к чему. Его интересовала только власть, а для ее укрепления следовало воспитать нерассуждающих подданных.
И Сталин совершил «консервативную революцию»: революционно-романтическая элита была с корнем вырезана, плюрализм ликвидирован, вся жизнь в стране была поставлена под тотальный государственный контроль. В каких-то сферах, например, в сфере семьи и брака, в образовании, Сталин откровенно вернулся к русским дореволюционным порядкам, а в каких-то откатил страну еще дальше назад — к крепостному праву и рабскому труду.
Сменилась и внешнеполитическая установка — «отечество трудящихся» всего мира, форпост мировой революции, быстро превратилось в империю, унаследовавшую геополитические интересы старой монархии. Это особенно стало заметно в годы войны, когда Сталин вернул армии погоны и мундиры старорежимного образца, вспомнил Суворова, Кутузова и Ушакова и, главное, возродил русский национализм с его неизбежным спутником — государственным антисемитизмом. Некоторые послабления были сделаны даже церкви — злейшему идеологическому врагу коммунистов.
Подобного же типа консервативные революции произошли тогда в Италии и Германии: Муссолини воспламенял воображение итальянцев образами древнеримского могущества, а Гитлер стремился возродить дух средневековых германских мифов. Направлены эти революции были против не сложившейся ни в Италии, ни в Германии либеральной демократии, и это «возрождение традиций» кончилось, как известно, всеевропейской катастрофой. После чего, как ни странно, демократия у итальянцев и немцев вполне сложилась.
А победитель Сталин свою страну окончательно заморозил, итогом чего стали международная изоляция, полный крах сельского хозяйства, застой в промышленности, разгром передовых направлений в науке и оцепенение в культуре. Зато, как любят теперь говорить, при Сталине был порядок. И цены снижали.
Сумбурное хрущевское десятилетие с его «оттепелью» несколько очеловечило советский режим, но до смерти перепугало воспитанную Сталиным номенклатуру. И она поставила у власти консерватора Брежнева, оттянувшего агонию коммунизма еще на двадцать лет. Однако за эти двадцать лет, которые кажутся беспамятному обывателю «золотым веком», страна буквально сгнила изнутри — и материально, и духовно. Наследникам Брежнева ничего не оставалось, как начать новые преобразования. Причем преобразования эти сильно запоздали со стартом, отчего и приобрели такой катастрофический характер.
Словом, самый беглый экскурс в российскую историю свидетельствует о том, что все консервативные эпохи были следствием некомпетентности правящей элиты, ее шкурного страха за свою власть, а консервировались в такие эпохи не столько традиционные ценности, сколько будущие несчастья.
Образцы и традиции

Но, может быть, наши околовластные идеологи, заводя речь о консерватизме, имеют в виду его западный образец — то есть либеральный неоконсерватизм? Недаром же типичная представительница этого направления европейской политики — бывший премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер — в России едва ли не национальная героиня.
Но тут, извините, получается полная чушь. Ведь откуда взялась и от чего спасла Англию «железная леди»? Дело в том, что послевоенная Англия на всех парах устремилась к социализму: три десятилетия через раз на парламентских выборах там побеждали лейбористы (то есть рабочая партия), которые при поддержке мощных профсоюзов вели политику национализации промышленности, вводили высокие налоги, финансировали роскошные социальные программы, отчего капитал бежал из страны, а английская экономика хирела буквально на глазах.
И Тэтчер всю эту социалистическую идиллию поломала, провозгласив возврат к добрым старым капиталистическим ценностям, сбросив с государства тяжкую ношу убыточной промышленности, а с частных предпринимателей груз непосильных налогов. Одним был дан стимул зарабатывать, а другие были поставлены перед необходимостью это делать, не надеясь на помощь государства. И британская экономика быстро восстала. То же сделали Рейган в Америке, а Коль — в Германии.
Неоконсерваторы 70-х — 80-х железной рукой возвращали свои страны к традициям, но какие имелись в виду традиции? Классический либерализм и в экономике, и в общественной жизни, а на международной арене — жесткий отпор коммунизму.
Тут ведь такое дело: подлинный консерватор непременно должен держать в сознании некий идеальный образец общественного устройства, уже имевший место быть в истории страны и доказавший свою эффективность. В этом отличие консерватора от революционера, чей идеал расположен в неведомом будущем. Западные неоконсерваторы такой проверенный временем идеал имели, а потому политика их была эффективна.
Но представьте себе современного российского политика, который вдруг решил заделаться «консерватором»: в поисках идеального образца он обращает свой взгляд к прошлому России (не Англии же!). И что же в нем находит?
Правильно: два варианта деспотизма, один помягче, другой покруче — романовская монархия и тоталитарный социализм. Оба держались только на штыках, оба были экономически неэффективны, оба презирали человеческую свободу и самостоятельность. И, главное — оба потерпели сокрушительное историческое поражение. Такие вот «традиции» и такие «образцы» — выбирай-не-хочу.
И потому подлинными консерваторами в сегодняшней России могут по праву считать себя только коммунисты. Им нравится сталинский и брежневский социализм, они хотят его реставрировать — нехитро, но зато честно.
Хитрость и нечестность начинаются там, где консерваторами объявляют себя политики, всячески открещивающиеся от коммунизма. Тут ведется игра, живо напоминающая бессмертный монолог Агафьи Тихоновны из гоголевской «Женитьбы»: «Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазарыча, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича…». То есть если бы симпатичные черты дореволюционного уклада скрестить с «преимуществами социализма», да помножить на великодержавность — авось и получится искомый образец, к которому следует всячески стремиться.
Но прекрасного образца таким гоголевским путем не получается, а получается фантастическая химера, потому что «преимущества социализма» взошли не где-нибудь сбоку, а на месте и вместо жестоко вытоптанных лучших традиций дореволюционной России.
Пора все-таки признать этот медицинский факт: старая Россия была разрушена до основанья, носители ее лучших традиций были вырезаны или изгнаны, а из оставшегося человеческого материала неволей, голодом и страхом был сотворен «советский народ» с ампутированной исторической памятью. 90-е годы разрушили привычную среду его обитания, к новой же среде он в массе своей не сумел адаптироваться, а потому мертвым грузом повис на шее государства. Собственно, всевластие государства, государство как владелец всего и ответчик за все — единственная живая традиция, которая связывала старую Россию с Россией социалистической. И, значит, единственная, к которой можно в рамках новомодного «консерватизма» вернуться.
Шизофрения?

Но тогда государство, востребовавшее в качестве идеологии такой химерический консерватизм, ставит себя в дурацкое положение: одной рукой оно проводит либеральные (для России — революционные) экономические реформы, а другой усиленно откачивает общественную атмосферу, благоприятствующую этим реформам, сужает социальную базу их поддержки. Во всяком случае, сильно дезориентирует людей, способных к активному действию.
Да, либеральный проект выполняется в России через пень-колоду, низам он чужд и они с великой радостью пойдут под опеку консервативного государства. Можно согласиться и с тем, что состояние общественной нравственности после бурного революционного десятилетия вызывает тревогу, и «духовность» в современном общественном обиходе не самое популярное понятие, а потому довольно широким социальным слоям кажется, что ограничение базовых свобод и введение цензуры — не самое страшное зло.
Но тогда надо согласиться и с тем, что «консерватизм» есть социальный заказ слабых, терпящих поражение в столкновении со сложной реальностью современного мира, и одна из его целей — упрощение правил игры в нем.
То есть по сути своей действительная, нешуточная консервативная программа на российской почве потенциально разрушительна, связана с неизбежностью насилия (сначала идеологического, а там и просто полицейского) и ведет в конечном счете к социальной энтропии гораздо большего масштаба, чем наблюдаемая сейчас.
А потому кажется иной раз, что все эти хитромудрые игры вокруг «консерватизма» есть не что иное, как избыточная «операция прикрытия»: смена риторики при сохранении курса, этакий новый вариант «двойной морали», когда говорится одно, а делается другое. Это мы уже проходили, и это тоже игра со слабой позиции. Тактический выигрыш возможен, но стратегический проигрыш неизбежен.
С другой стороны, может быть, под «консерватизмом» понимаются совсем уж невинные, никакого отношения к идеологии не имеющие намерения напомнить разболтавшемуся народу о честности, милосердии, морали, любви к ближнему, патриотизме и прочих добродетелях? Но вроде бы никто их и не сбрасывал с «парохода современности» — во всяком случае, либерализм, против которого явно заострена нынешняя консервативная риторика, никогда не отказывался от общечеловеческих ценностей. Он просто ставил во главе их свободу — понятие, все реже и реже встречающееся в официальных речах.
С третьей стороны, достаточно и сигналов, подтверждающих серьезные намерения государства поставить под свой контроль все, что только можно — от экономики до средств массовой информации, от образования до спорта. Неужто контроль над телеканалами нужен власти исключительно для того, чтобы «сеять разумное, доброе, вечное»? Что-то плохо верится.
И тогда уже — вконец измучившись догадками — почему-то вспоминаешь, что государственный герб России — двуглавый орел, этакий наглядный символ раздвоения. Головы, сознания, личности.
Шизофрения?

АЛЕКСАНДР АГЕЕВ

Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK