Наверх
7 декабря 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2010 года: "ИСТОРИЯ ОТ ГОРБАЧЕВА"

В чем был прав и в чем ошибался президент СССР и почему он считает себя счастливым человеком.   Четверть века назад Михаил ГОРБАЧЕВ возглавил Советский Союз — в стране началась перестройка. О том времени, о своем месте в истории, а также о Ельцине, Путине, Медведеве и Обаме президент СССР рассуждает в эксклюзивном интервью «Профилю».

— Михаил Сергеевич, двадцать пять лет назад вы возглавили Советский Союз. С какими чувствами вы вспоминаете этот момент вашей биографии?
— Я как раз сейчас пишу книгу, может быть, последнюю, и там все это описываю. Называться книга будет «Наедине с собой». Так что я сейчас весь в воспоминаниях… Какие чувства? Третий генсек умирал на наших глазах – сначала Брежнев, потом Андропов, потом Черненко …
…Я, когда переехал на работу в Москву, Брежнев уже был в тяжелом состоянии. Он уже перенес инсульт, инфаркт, и это сказывалось на работе. А до этого была живая натура, подвижный, с чувством юмора. Да и опытный был человек, хотя, когда его избрали генсеком, все считали, что он временный. Этот «временный человек» руководил страной 18 лет! Мне рассказывал Андрей Андреевич Громыко: был момент, когда Брежнев пытался уйти на пенсию. Пригласил его к себе на дачу, сказал: «Я хочу уйти». Но его уговорили остаться. А почему? Как мне кажется, тройка – Громыко, Андропов, Устинов – не могли решить, кто будет вместо него: никто не хотел уступать…
— И вот вы пришли, сменив кремлевских старцев – такой молодой, энергичный…
— Да какой же я молодой!?
— Ну как: вам было 54 года, когда вы стали Генеральным секретарем!
— В этом-то и вся беда, что меня в возрасте 54 лет считали молодым.
— А вы тогда себя каким ощущали?
— Ну, я был взрослый человек, столько уже к тому времени прошел…
— Вы чувствовали тогда, что вот-вот и вы станет полновластным хозяином страны?
— Я не из тех, кто ради власти готов был на все. Я никуда никогда не просился в своей жизни. Никогда!
— А когда вы поняли, что ваше время пришло?
— Андропов хотел, чтобы я был после него. К последнему в своей жизни пленуму ЦК, на котором он уже присутствовать не мог – это было в декабре 1984-го, Андропов передал текст своего выступления, в котором просил передать руководство Политбюро и секретариатом ЦК Горбачеву. «Я не знаю, когда я вернусь», — писал он. Но из текста, который был роздан участникам Пленума, эта фраза была вычеркнута. Черненко вычеркнул. Я даже не знал тогда об этом. Об этом потом Аркадий Вольский рассказывал, он был помощником Андропова. И не только рассказал мне, но потом написал об этом в своей книге. Правда, были случаи, когда в разговорах со мной Андропов говорил: «Слушай, ты во все вникай – может быть, завтра все это ляжет на твои плечи!» Но я себя на это не настраивал. Я и Раисе Максимовне сказал, что мне могут предложить пост Генерального секретаря, только в ночь после смерти Черненко, когда вернулся домой из Кремля. Она меня спросила: «А тебе это нужно?»
— И что вы ответили? Вам это нужно было?
— Слушайте, начиная с Андропова со мной затевали такие разговоры. Видимо понимали, что из Горбачева растет реальный претендент. Но были и противники: при Черненко целую группу создали по поиску компромата на Горбачева — ничего не нашли. Поэтому я не мог уклоняться. Я рассудил по совести: надо брать на себя ответственность. Я ей так ответил: «Будут предлагать – я не буду отказываться».
— В последнее время стало модным рассуждать о том, что главная причина перестройки – падение цен на нефть. На ваш взгляд, это так?
— Рухнувшие цены на нефть – это удар в спину. Его нанес Рейган в 1986 году: в Америке пришли к мнению, что с Горбачевым не все так просто и надо его как-то осадить. Рейган попросил короля Саудовской Аравии дать больше нефти на рынок. В итоге цена резко упала. Мы потеряли две трети валютных поступлений. А если добавить сюда потери от нашей антиалкогольной кампании, сами понимаете, в каком положении мы оказались. Стоял вопрос, что же делать? А мы приняли закон о пенсиях, раньше его вообще не было, по которому мы добавляли пенсионерам – в сумме 45 млрд. рублей на это пошло. Мы добавили учителям, врачам. Что же – отказываться от этого? В общем, мне не хватило – то ли мужества, то ли совести отнять у них эти добавки.
— То есть это был объективный процесс? А как же субъективный фактор?
— Объективно нужна была перестройка. С конца 70-х годов у нас начали падать темпы производства. У нас производительность труда в пять раз была ниже уровня развитых стран в сельском хозяйстве и в три раза – в промышленность. У нас был застой, мы отставали. Это объективно. А уж что было, если бы избрали другого генерального секретаря и пошел бы при нем перестроечный процесс, этого я не знаю.
— Вы думаете, СССР «загнивал» бы еще долго, если бы не началась перестройка?
— Все зависело от того, кто был бы у власти. То, что мы могли продержаться и 10, и 15 лет – это точно. Могли бы продержаться.
— И вы бы до сих пор были бы Генеральным секретарем…
— Ноги бы с кремлевской печки свесил и разговаривал бы сейчас с вами (смеется). Но это была бы аморальная позиция, безответственная. Весь мир движется, а мы «держимся» — топчемся на месте или даже сползаем назад. Страна – богатая, образованная, не могла обеспечить людей зубной пастой! Это же ужас какой-то!

— Сейчас можно часто услышать: может быть, не стоило давать людям столько свободы, когда у них нет зубной пасты? Китай пошел по другому пути: сначала паста, а со свободой будет видно…
— Мы тоже пошли по-другому пути. У нас ведь все начиналось с ускорения социально-экономического развития. Но не получилось. Свобода пришла позже.
— А почему тогда не получилось пойти по китайскому пути, которого, правда, тогда еще не было?
— Общество к тому времени уже не хотело терпеть. Что это за страна, в которой слово человеку нельзя сказать! Это тоже нужно учитывать: десятилетия вранья и зажима всего и вся дали свои плоды – людям надоело молчать, людям надоело вранье с трибун и с экрана.
Вот сейчас выдвигают идею модернизации: правильно делают! Но что я слышу едва ли не каждый день: «нужна сильная рука, модернизация может быть эффективной, только если ее проводить авторитарными методами». Чепуха это все! Я думаю, что и сейчас наш народ не захочет с этим мириться: протестные настроения в стране нарастают. И это, я думаю, руководителей страны беспокоит. И правильно, что они беспокоятся! И я вижу, что Путин этим обеспокоен: нашел деньги, чтобы пенсионерам прибавить, и целый ряд других решений принял. Это важно.
А тогда … Я думаю, мы действовали правильно. Мне говорят: «до чего же упертый Горбачев! Ну, покаялся бы, сказал бы, что ошиблись, он первый, что ли ошибается!? Ни один реформатор не доводил реформы до конца – никому на это времени не хватает!» Но я еще раз говорю: мы правильно делали. Мы исходили из того, что люди должны себя почувствовать гражданами. И это произошло: вы вспомните, какие тиражи были у журналов, какие бурные обсуждения были, какие темы людей волновали! Это же очень важно – быть гражданами своей страны.
{PAGE}
— Но вы согласны, что население получило слишком много демократии, которую по неопытности просто не смогло переварить?
— Я думаю, что слишком много демократии у нас не было и не будет никогда (смеется). У нас самая главная проблема была связана с позицией бюрократии: они тормозили все процессы или просто ничего не делали. Наша номенклатура не выдерживала испытания демократией.
— У вас нет ощущения, что вас они переиграли: вы в конечном итоге ушли, а бюрократия почти вся осталась. Ельцин им не был помехой.
— Да. Да, я с вами согласен.
— То есть, они вас победили.
— Меня – да. А перестройку нет!
— Нет?
— Нет! Попробуйте, верните все, как было до перестройки! Никто не вернет!
— Если выделить три ваших главных промаха, что бы вы выделили?
— Первое: я опоздал с реформой партии. В 1990 году был момент, когда я выступил на Пленуме и сказал, что ухожу с поста генсека. Встал и ушел. ЦК тогда раскололось: более ста человек тогда записались в сторонники Горбачева. Надо было идти до конца, а меня уговорили вернуться и я вернулся. Второе: мы опоздали с реформой Союза. Мы ведь все думали, что Советский Союз — это навсегда. Глыба – все волны разобьются, а он останется. И вдруг зашевелилось все, а мы были не готовы. А ведь к тому времени в республиках сформировался и народно-хозяйственный комплекс, и какая-никакая политическая элита сформировалась, а, по Конституции, республики у нас имели право на самоопределение вплоть до отделения. И третья ошибка тяжелая – ее можно было поправить по ходу: пустые полки в магазинах. Доходы у людей выросли сильно, и пресс, который давил на рынок, удвоился по сравнению с предшествующим периодом.
— Вы думаете, можно было тогда эти полки заполнить?
— Можно. 105 миллиардов у нас шли на военные дела. Мы сейчас сколько тратим? В разы меньше. И живем – ничего. Могли бы 15-20 миллиардов взять и снять это напряжение. Ведь для людей это было самое главное.
— Михаил Сергеевич, по данным «Левада-центра», сейчас треть жителей России оценивают вашу деятельность негативно. Что бы вы сказали этим людям?
— Что я согласен с ними. У них есть основания для того, чтобы нам предъявлять счет. Но если иметь в виду, что перестройка – это не одномоментное явление, не рубка дров на зиму, а процесс, то нужно понимать: этот путь надо пройти.

— Среди трех ваших ошибок вы не назвали еще одну – Ельцина.
— Да, это еще одна моя ошибка. Без моего согласия он не оказался бы в Москве. Николай Иванович Рыжков … Я вижу, как он сейчас перестройку полощет: все-таки слабый он человек! Но все равно мой друг! Так вот Николай Иванович мне говорил: «Не надо Ельцина брать в Москву – нахлебаетесь вы с ним горя!» Рыжков раньше руководил «Уралмашем», а Ельцин был первым секретарем Свердловского обкома: Рыжков его хорошо знал.  Вопрос о его переводе в ЦК заглох. Но Егор Кузьмич Лигачев — вот судьба! (смеется): «разрешите, я поеду на месте изучу ситуацию». Поехал. Звонит оттуда: «Я со всеми беседовал, Ельцин – наш человек, не будет сопли разводить». После этого Ельцина пригласили на завотделом строительства ЦК и стали дальше двигать. Он человек способный, но очень противоречивый. Когда он стал первым секретарем Московского комитета партии, он сначала все ходил пешком по магазинам или на трамвайчик садился, чтобы подъехать – в общем, занимался всякой дешевкой. Но когда стало трудно, он стал с людьми расправляться: довел одного из секретарей райкомов до самоубийства. Такой у него был «стиль работы».
— Вы считаете Ельцина могильщиком вашей политики и вашей карьеры?
— Нельзя отрицать его роль в этом. Это была месть: он считал, что я виноват во всех его мытарствах… Надо было направить его куда-нибудь послом. Это мой просчет. Он и Союз положил на лопатки, и Россию в таком состоянии «сдал» — — в общем, бед много наделал. Я считаю, что он тоже несет ответственность за распад СССР: как только он стал во главе России, другие республики начали «парад суверенитетов». Но решающий удар по СССР нанесло мое окружение, организовавшее путч 1991 года. Предательство, кругом предательство! А после путча Борис уже выступил в качестве мародера… А до этого, когда мы встречались, он всегда себя чувствовал рядом со мной как секретарь обкома рядом с генсеком. И только когда я уже вернулся из Фороса, он обнаглел – совал мне бумажки в лицо…
— Некоторые считают, что Ельцин продолжил вашу политику…
— Нет, перестройку он сорвал. Моя перестройка и вообще перестройка оборвалась. А дальше вместе эволюционного развития началась ломка через колено. Это тоже был его стиль.
— Тем не менее, вы пришли проститься с Ельциным, когда он умер. Например, его ближайший соратник Александр Коржаков, которого он в свое время уволил, не пришел. А вы пришли. Почему?
— Чисто по-человечески. Нет, у меня ничего не изменилось по отношению к Ельцину-политику. Но человек ушел из этой жизни… А потом я всегда говорил, что он сыграл положительную роль во время путча. Это правда. Потом он, правда, амнистировал путчистов, разменяв одну амнистию на другую: он отпускает гэкачепистов, а коммунисты в Думе прекращают расследование обстоятельств расстрела Белого Дома в октябре 93-го. И это называется — «политика»!
— Как вы оцениваете Путина – он ведь преемник Ельцина?
— Это разные люди. В первый срок Путин очень многое сделал, чтобы остановить процесс распада государства. Это везде присутствовало: и в политике, и в армии, и в образовании. И это то, что ему зачтется навсегда, уже зачлось. Сейчас я не в восторге от многих вещей. Но я и сейчас, высказывая свои замечания, в том числе по тому, как теперь у нас проходят выборы, хотел бы, чтобы их тандем с Медведевым состоялся. Чтобы они выстояли. И чтобы в итоге у нас было не ручное управление, а нормальная страна и нормальное общество. А пока у нас только и говорят о том, что  все реформаторы должны использовать авторитарные методы. Сурков столько уже на эту тему сказал, что может конкурировать с Марксом.
{PAGE}
— А как вы оцениваете Медведева?
— Умный, современный человек. Пока у него мало политического опыта, но он его набирает. Но пока мы должны исходить из того, что первую скрипку играет все-таки Путин. Но при этом они не нарушают Конституцию. И это важно.
— Вы поддерживаете решение Медведева о признании Абхазии и Южной Осетии?
— То, что эти республики не могли вернуться в состав Грузии после того, что произошло, это ясно. Но не думаю, что их надо было признавать. Хотя Россия в данном случае не перешагнула то, что делали в Европе, когда признавали Косово. Абхазия и Южная Осетия вернулись им бумерангом.
— Одна из краеугольных идей вашего «нового мышления» во внешней политике – постепенный отказ от ядерного оружия. На ваш взгляд, мир за эти 25 лет приблизился к этой цели или, наоборот, отдалился?
— Приблизился, конечно. Все-таки 50% ядерного оружия было уничтожено по договору СНВ-1. Но потом все «закисло». От Буша-младшего многое в этом смысле зависело, а он наделал много ошибок.
— Кто больше допустил ошибок – новая Россия или Запад?
— Я думаю, ответственность за то, что процесс сближения России и Запада сильно замедлился, лежит больше на американцах. Они считали себя победителями, а вот теперь это расхлебывают.
— Вам не кажется, что вы были чрезмерным романтиком в отношениях с Западом?
— Я идеалист. Но идеалисты движут мир.
— Вы не считаете, что страна от этого проигрывала Западу?
— Мы сейчас опубликовали материалы по внешней политики перестройки, в том числе, записи всех моих бесед с западными лидерами. Я прочитал и даже восхитился, как вел дела Горбачев! (смеется).
— Но вас упрекают за то, что вы верили им на слово. Например, обещаниям не расширять НАТО на восток, когда принималось решение об объединении Германии…
— Что значит «на слово»? Мы все оформили документами. А то, что мы не записали пункт о расширении НАТО, так слушайте: тогда же еще Варшавский договор существовал! Как мы могли договариваться о том, чтобы не продвигать НАТО в Польшу или Чехословакию, когда они еще были в составе Варшавского договора. Мы что, должны были бежать впереди паровоза?
— Как, по-вашему, «перезагрузка», которую объявил Обама – это всерьез и надолго или нет?
— «Перезагрузка» — это метафора. Но процесс, который он ведет – и внутри Америки, и во внешней политике – вселяет надежду. Мне он нравится. Там ведь «номенклатура» еще похлеще нашей!
— Вашу фигуру по-разному оценивают в России. А вы как сами оцениваете свою роль?
— Я о себе хорошего мнения. Меня спрашивают: «Что, вы думаете, будет написано о вас в энциклопедиях, в учебниках истории». Что я думаю? «История – дама капризная», и что там в итоге будет записано, я не знаю. Но вообще есть, что записать. Что это человек, при котором Россия — страна, которая десятилетия не могла вырваться из объятий тоталитаризма, — все-таки пришла к демократии. Люди стали свободны, они могут выезжать за рубеж. Это же святое дело – люди получили свободу! Покончено с холодной войной, уничтожена значительная часть ядерного оружия. Не все удалось, но за пять лет — дай Бог всякому иметь такой результат!
— У вас, кажется, нет государственных наград России?
— Нет. Ельцин меня хотел унизить — бесполезно. А у нынешних, может быть, металла не хватает?
— В каком-то интервью вы сказали, что «счастливых реформаторов не бывает»…
— Я даже целую статью об этом написал. Потом пришлось оправдываться: «это я, наверное, заелся». Не мне жаловаться на судьбу.
— То есть все-таки бывают счастливые реформаторы?
— Бывают. Я — счастливый человек. Единственное, тяжело переживать ту развязность, с которой общество отнеслось к моей семье. Это же моя страна, и я это переживал и переживаю. А Раиса этого просто не выдержала… Но у меня нервы подходящие – я и это выдержу. Когда-то Маргарет Тэтчер сказал: «я давно знала, что вы человек без нервов!» Это, наверное, то качество, которое я унаследовал от отца.

   Михаил Сергеевич ГОРБАЧЕВ
   родился 2 марта 1931 года в селе Привольное (Ставропольский край). В 1955 году окончил юридический факультет МГУ, а в 1967-м — заочно экономический факультет Ставропольского сельхозинститута. С 1970 года — первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС. В 1980-м избран членом Политбюро ЦК КПСС. С марта 1985 по август 1991 года — генеральный секретарь ЦК КПСС. В 1989-1990 годах — председатель Верховного Совета СССР. С 15 марта 1990 года по 25 декабря 1991 года — президент СССР. Лауреат Нобелевской премии мира (1990). С января 1992-го — президент Международного фонда социально-экономических и политологических исследований («Горбачев-фонд»).
Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK