Наверх
19 октября 2021
Без рубрики

Архивная публикация 2007 года: "Иудино наследство"

Власти нескольких российских регионов начали платить гражданам за информацию, которая могла бы помочь в предотвращении и раскрытии преступлений. С одной стороны, повышается готовность людей помогать, с другой — стоит помнить, к каким богатым культурным традициям мы прикасаемся и каких спящих чудовищ будим.Инициативы милицейского начальства Иркутской и Архангельской областей вполне оправданны. Ни в одной стране государство не в состоянии обеспечить правопорядок без активного содействия самих граждан. В России властям помимо борьбы с преступностью приходится тратить уйму сил на борьбу с пофигизмом тех, кого они от этой преступности защищают.

Демос и кратос

И все же почин выглядит сомнительным. Дело даже не в том, что 500-рублевые премии за информацию о правонарушениях приведут к новому расцвету стукачества и вызовут вал ложных доносов. Говорить о русских как о нации, испытывающей особенную тягу к доносительству, — это ложный донос на саму нацию. Исторически да, постукивали, но все же между государством и гражданами веками был вакуум — государство почитали и государство боялись. Потому к нему шли либо на поклон, либо за высшей защитой. Но кратным человеку оно не было никогда. Соответственно, и простого человека никогда не считало равным себе.

Поэтому мы — одна из немногих наций, которая считает, что донос равен предательству и является смертным грехом. В том году ВЦИОМ попросил россиян оценить поступки каждого из фигурантов следующей ситуации: некто попросил чиновника за мзду ускорить оформление наследства, об этом узнал другой чиновник и донес куда следует. 38% опрошенных оценили действия доносчика отрицательно и резко отрицательно, положительно — 29%. Согласно другому опросу, 29% россиян никогда и ни при каких обстоятельствах не стали бы сообщать в органы госвласти (хоть бы и самому президенту) об известных им фактах коррупции.

Пошли бы мы в Зимний дворец?

В западных обществах донос на нарушителя закона считается признаком гражданской зрелости. Он — составная часть равенства всех перед законом — богатого, бедного, крутого, слабого. Он — следствие уважения себя и толерантности к другим (иначе ведь получится, что «ему все можно»). У нас рядовые Сычевы предпочитают терпеть пытки в казарме, очевидцы преступления отказываются идти в свидетели, а московские водители готовы молча смотреть, как пьяный недоумок хамски нарушает все известные правила ПДД. Лишь бы не стать стукачами. Стукачество для нас — страшнее сволочей, бандитов и недоумков. Донос, каким бы оправданным он ни был, в России считается делом аморальным. А правосудие не может опираться на аморальные методы — это плохо заканчивается и для правосудия, и для морали...

«...Представьте себе, Алексей Сергеевич, что мы с вами стоим у окон магазина Дациаро (знаменитый художественный магазин на Невском проспекте. — «Профиль») и смотрим картины. Около нас стоит человек, который притворяется, что смотрит. Он чего-то ждет и все оглядывается. Вдруг поспешно подходит к нему другой человек и говорит: «Сейчас Зимний дворец будет взорван. Я завел машину» (то есть адскую машину, бомбу с часовым механизмом). Мы это слышим. Как бы мы с вами поступили? Пошли бы мы в Зимний дворец предупредить о взрыве или обратились к полиции, к городовому, чтобы он арестовал этих людей? Вы пошли бы?

— Нет, не пошел бы...

— И я бы не пошел. Почему? Ведь это ужас. Это — преступление! Мы, может быть, могли бы предупредить...»

Эту беседу с Достоевским издатель Алексей Суворин записал вскоре после взрыва в Зимнем, который организовал народоволец Халтурин, примерно за год до убийства Александра II...

Отношение к доносу, о котором говорили Достоевский с Сувориным, сформировалось в России далеко не сразу.

Холопы сообщают

В допетровской России доносительство не представляло особой моральной проблемы ни для отдельного человека, ни для общества в целом. Очевидно, потому, что в обществе того времени не существовало представления о том, что личность может обладать самостоятельной, отдельной от государства значимостью. Даже для представителей знатнейших боярских фамилий значение имела лишь родовая честь — честь персональная в расчет не принималась. В челобитных государю вельможи называли себя холопами вполне искренне. А раз кругом одни холопы и холопы холопов, то что зазорного в доносительстве, особенно если речь идет о безопасности государства и государя?

Разумеется, и тогда было зазорно писать ложные доносы из корыстных побуждений, иудой могли назвать слугу, донесшего на хозяина, или сына, донесшего на отца. Но сам по себе донос был общепринятой, органичной формой общения человека и власти, в нем не было ничего постыдного. Написание доносов и подметных писем (анонимок) об оскорблении величества и ведовстве, которое считалось государственным преступлением (царя ведь можно было отравить, а можно — «испортить» колдовством), было делом всенародным.

Более того, подметные письма как способ общения с властью зачастую использовались для достижения целей, с доносительством не связанных. Крепостной Шереметевых, впоследствии знаменитый петровский «прибыльщик» Алексей Курбатов, прибегнул к подметному письму, чтобы донести до Петра I свой проект о введении в России гербовой бумаги. Преодолеть пропасть, которая отделяла дворового человека от царя, могли только «слово и дело».

Еще одна деталь: государство того времени, как правило, не считало себя обязанным доносчику, поскольку далеко не всякий донос был связан с предательством, за которое нужно было платить. Пословица «доносчику первый кнут» вплоть до середины XVIII века имела скорее уголовно-процессуальный, нежели моральный смысл, — если иных доказательств вины подозреваемого, кроме доноса, не было, то сначала пытали самого доносчика и лишь затем, если тот под пыткой не отказывался от своих слов, его жертву.

Болезненная (а очень часто — и лицемерная) раздвоенность в отношении к доносу, тот «ужас», о котором говорит Достоевский, возникли позже. В 1761 году Петр III разрешил дворянам не служить, а в 1785 году Екатерина II даровала дворянству целый ряд привилегий, которые превратили его в единственное свободное сословие в рабской стране. В рамках системы ценностей, которую сформировало возникшее вслед за тем вроде бы «непоротое», европеизированное поколение русских дворян, донос был отвратителен как раз потому, что являлся обязательным атрибутом прежних холопских отношений с властью. Вдобавок донос становился еще и предательством сам по себе, поскольку нарушал неприкосновенность частной жизни, ставил под угрозу, по слову Пушкина, «самостоянье человека», которое многими уже было осознано как ценность.

Эпоха раздвоения

Впрочем, «самостоянье» это было обманчивым, поскольку природа российского государства осталась прежней. И для общества (имеется в виду образованное общество) наступила эпоха двоемыслия и раздвоения — между тем, что прилично, и тем, что естественно. Донос — это было естественно, но неприлично.

Хрестоматийная история: написавшего за несколько месяцев до восстания декабристов подробнейший донос на Южное общество уланского унтер-офицера Ивана Шервуда Николай I с иезуитской издевкой наградил второй фамилией, Верный. После разгрома восстания Шервуд-Верный стал изгоем. Сослуживцы по полку, которых Пестель с компанией, приди они к власти, первым делом отправили бы на эшафот, называли его не иначе как «фиделькой». В это же время на следственную комиссию по делу декабристов обрушился вал доносов (часто замаскированных под «сплетню») о «соучастниках» и «сочувствовавших» заговору. Клеймили доносчика и строчили доносы примерно одни и те же люди...

Даже отцы-основатели политического сыска в России, шефы III Отделения Александр Бенкендорф и Леонтий Дубельт (к слову, в обычной жизни люди весьма приличные, ни разу не воспользовавшиеся своей огромной властью для сведения личных счетов или корысти ради), относились к своим осведомителям с нескрываемым презрением. Тот же Дубельт, как известно, платил филерам и штатным доносчикам жалованье, кратное трем, — в память об иудиных 30 серебрениках.

Однако подобные «предрассудки» не помешали власти создать современную и эффективную систему политического сыска, основу которой составляли многочисленные штатные осведомители. Что, в свою очередь, окончательно изменило представления общества о доносительстве. С одной стороны, поставленная на широкую ногу система доносительства, а главное — знание обывателя, что на него могут донести в любой момент, являлись довольно действенным инструментом контроля над огромной империей, в которой очень многое трещало по швам. С другой — представления власти о действительности, которые она таким образом пыталась навязать обществу, заставляя его держать язык за зубами, становились все менее адекватными. Армия же платных доносчиков (охранка, и это тоже характерная деталь, всегда с недоверием относилась к информаторам идейным) окончательно и бесповоротно с точки зрения общественной морали сделала донос вещью недопустимой и чуждой для частного человека. Доносительство воспринималось как самая мерзкая ипостась государства, и только. Донос перестал быть средством борьбы с преступлением, поскольку сам оказался не менее отвратителен, чем преступление, — об этом, собственно, и говорил Федор Михайлович Суворину.

Любви подайте!

Знал бы он, каким невинным окажется мучившее его противоречие. Своего апофеоза отечественное доносительство достигло уже в другой России и при другой власти. Созданная советской госбезопасностью система тотального стука была в своем роде совершенна, так как опиралась как раз на привитый обществу стыд перед доносом. На селе, где интеллигентских метаний было меньше, осведомителей старались стимулировать материально. В городе стукачи на жалованье были редкостью — здесь от завербованных требовали бескорыстной любви. Пусть даже под угрозой расправы над семьей. Конкретные примеры такой вербовки, равно как и исповеди стукачей, можно найти в книге покойного Юрия Щекочихина «Рабы ГБ» — ее стоит почитать всем, кто испытывает ностальгию по советскому раю...

Поскольку последствия такого «сотрудничества» с властью ни для кого не составляли секрета — либо лагерь, либо «вышка» для заведомо невиновных людей, — донос превращался в преступление против собственной совести, которое привязывало к системе лучше любой страшной клятвы. Итогом была неволя — для человека, не лишившегося окончательно человечности, может быть, более страшная, чем лагерная. Это было превращение человека в нелюдь, подлое, загнанное страхом животное, лишенное человеческих признаков.

В этом, собственно, и заключалась суть советской системы доносительства — важна была не полученная от стукачей информация (по большей части, бессмысленная) и даже не ощущение присутствия в повседневной жизни обывателя Большого брата, а миллионы исковерканных и изуродованных душ самих доносчиков. Стукачи стали явлением институциональным, авангардом нравственной деградации. Сталинская система планомерно уничтожала и искажала элементарные представления о порядочности. Ведь порядочность подразумевает в том числе свободу личного нравственного выбора.

Нынешние российские власти, пытающиеся склонить граждан к более тесному добровольному сотрудничеству в борьбе с преступностью, должны помнить об этом «культурном контексте». До тех пор пока власть остается для российского обывателя грубой внешней силой, к которой тот не испытывает ни чувства сопричастности, ни доверия, пока у нас существует неприкосновенность частной жизни человека (кстати, впервые, может быть, за века простому человеку позволили ежедневно не оглядываться на «Брата» и планировать жизнь самому), доносительство в России останется делом сомнительным. Хотя бы потому, что в глубине души очень многие доносители будут чувствовать себя иудами. Особенно если за доносы платят деньги. А может, наоборот, гордиться этим. Потому что в России и на Западе слишком разнится подчас природа этого шага: не стремление к равенству и единой справедливости, а желание заработать или отомстить. «Счастье, что у соседа корова померла...» И лишь когда институции государства возведут в абсолют принцип единого и равного отношения к закону, чести, правам и свободам каждого отдельно взятого человека, лишь тогда можно будет говорить о... нет, уже не о доносительстве, а об информировании. Пока же мы от этого, увы, далеко. И потому сегодня для душевного здоровья общества иуды, скорее, опасны.

Оперативные и важные новости в нашем telegram-канале Профиль-News
Больше интересного на канале Дзен-Профиль
Самое читаемое
19.10.2021
18.10.2021