Наверх
22 ноября 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 1999 года: "Как мало дедушек хороших"

«В России надо жить долго»,— сказал классик. В самом деле, это единственный реальный шанс получить пенсию если не от монголо-татар или родного правительства, то хотя бы от немецкого кайзера.Бабушка рядышком с дедушкой… И еще тройка бабушек и пара дедушек. Все на лавочке перед нашим домом — выползли, божьи одуванчики. Цветет яблоня (потому как дело было прошедшей весной), и свежий майский ветерок разглаживает стариковские морщины, гладит дедов по седым волосам.
Самый уважаемый дедушка — генерал КГБ. Он всегда щегольски одет, в модных очках, с аккуратной стрижкой, благоухает одеколоном. Несколько стыдится стариковской компании. Поэтому в разговоре участвует только тогда, когда все спрашивают его мнение. Самый бедный дедушка — бывший белорусский партизан Михаил Петрович. У него обычная, неветеранская пенсия, поганец зять и куча внуков. Вся эта ситуация каждый день обсуждается на лавочке.
Я вытаскиваю из машины всякий хлам, который там накопился, и слушаю, о чем треплются старики.
— У нас у Ржеве одна женщина жила. Хорошая такая женщина. Уж муж ее так бил, так бил! При девчонке даже бил. А она ничего…
— Я померила, а у меня сегодня такое давление, такое давление!
— Вы слышали, опять цена на яички поднялась.
Генерал КГБ скучающе посмотрел по сторонам. Беседа его явно не устраивала.
— Ваше мнение насчет импичмента? — спросил он меня.
— Все там будем,— крикнул я, пытаясь переорать пылесос.
— Причем он-то такой маленький, паршивенький. Но так метелил ее. Ну она его в милицию и сдала. Отсидел он. Пока сидел, она дом построила, корову купила. Раньше-то он все пропивал. Вернулся он и опять ее бьет. Роди, говорит, сына, тогда буду в приличии себя содержать. Ну она родила. А он ни в какую…
— А у меня сегодня нервы. Психую и психую…
— И вот как-то он бить ее зачал. Она его поймала, руки скрутила. Манька, говорит, дай табуретку. Девчонка табуретку принесла, она ему голову на ее положила. А ты, Петька, говорит, принеси из сеней топор. Ой, говорит он, мамка, не надо. Табе его жалко? Нет, говорит, страшно. А ты выйди погуляй…
— И что,— спрашиваю,— так и оттяпала ему голову?
— А то? Оттяпала.
— И ничего? — спросил генерал.
— Нет, ну суд, конечно, был. Там весь город собрался. судья спрашивает: а что же вы в милицию не жаловались? Она говорит: я не жаловалась?! Ну-ка, участковый, говори, сколь раз я у тебя была? А судья: а что ж вы на предприятие не жаловались. А она: я не жаловалась?! Сколько раз была, а они мне — семейное дело.
— Так что ж она с ним не развелась? — спросил генерал.
— И дом, который она отстроила, корову — с ним поделить? Бабе за сорок, она ить больше не подымет хозяйство.
— Ну и что с ней сделали? — спросил, уже нервничая, генерал.
— Та ничего. Чего они с ней сделать могут? Отпустили. А не отпустили бы — там весь город был на суде, все за нее.
Генерал покрутил головой:
— Цены на бензин опять растут?
Я кивнул.
— Михаил Петрович? А вам-то сегодня пенсию принесли?
— Да разве это пенсия! Вот у вас, Анатолий Сергеевич, пенсия. А у меня смех. За квартиру заплати — и уже ничего не остается. А у молодежи у моей, сами знаете, ничего нет.
Дочка белорусского партизана работала учительницей и получала тоже фигу. И акцентировать внимание на том, что отставной генерал КГБ получает больше, чем работающая училка, он счел некорректным. Генерал поджал губы и предпринял отвлекающий маневр:
— Михаил Петрович, а вы на ветеранскую пенсию так и не подали?
— Как? У меня ж ни одного документа нет. Архивы поднимать? Я и не знаю, как это. Может, поможете по соседству, Анатолий Сергеевич? Вам-то небось все архивы открыты.
Генерал промолчал, а партизан, раскуривая «Яву», продолжал:
— В Белоруссию, что ли, ехать? В те архивы проситься? Кто меня пустит? Надо было суетиться, пока ребята по партизанскому отряду живые были. А сейчас и не осталось никого. Я ж старый пень. С 1898 года.
— Да вы что, дядя Миша! — Пылесос чуть не вывалился у меня из рук.— Так вы ровесник века? Даже старше получается.
В свои сто Михаил Петрович выглядел огурцом. Курил, как паровоз, поддавал не хуже молодых и даже заигрывал с бабушками. Видимо, жизнь в России закаливает и вообще, несмотря на окружающие ужасы, на которые все время надо отвлекаться и реагировать, способствует созданию — чисто на физиологическом уровне — мощнейших механизмов самосохранения. Любая живая материя в России в процессе непрерывного ее отрицания переходит в некую неуничтожимую субстанцию. Собственно, в этом, как мне кажется, и состоит разгадка России, которую умом не понять. Ну с умом у нас всегда фигово было. Зато с юродивыми, жуликами, добрейшей души идиотами и веселыми негодяями завсегда был полный порядок.
Но, собственно, мы отвлеклись.
— Да я еще в первой мировой войне воевал! — гордо сказал Михаил Петрович.
— Э, дядя Миша, вряд ли сейчас платят пенсию ветеранам Куликовской битвы и первой мировой войны.
— Тем более что я воевал на стороне германской армии.
Немая пауза.
— А вот об этом я вас, Михаил Петрович, прошу рассказать подробнее,— железным голосом сказал генерал.
Оказывается, родился и вырос дядя Миша в Румынии, откуда и был призван в ряды армии кайзера. Сохранилась даже фотография — молоденький дядя Миша на лошади. Это потом он оказался в России.
Мне стало интересно, и дядя Миша, оставив компанию, повел меня домой показывать фотографию и даже какие-то награды.
Уже в подъезде нас нагнал генерал.
— Я тоже заинтересовался,— сказал он.
Дядя Миша посадил нас с генералом на ободранный диванчик и начал рыться в серванте. Пока он искал, я рассматривал убогий быт дяди Миши, детские колготки на веревке в кухне, старые обшарпанные стулья с прорванной и заштопанной обшивкой, чашки из толстого сероватого фарфора в серванте.
— Вот,— торжествующе крикнул Михаил Петрович и извлек фотку: красивый парнишка на лошади, на голове шлем с пикой, на груди — значок. Этот значок я и правда видел на куртке младшего внука Михаила Петровича, Витьки. Была даже ветхая грамота на немецком языке — наградной лист.
Генерал некоторое время внимательно изучал бумагу, потом фотографию, потом разглядывал самого Михаила Петровича.
— Дядя Миша,— сказал я,— а может, вам стоит обратиться в немецкое посольство? Так, мол, и так. Кровь за вашего кайзера проливал. Про то, что во время второй мировой войны ихние поезда взрывали и офицеров мочили, лучше не писать.
Генерал посмотрел на меня укоризненно. Зато в глазах Михаила Петровича вспыхнуло жгучее любопытство.
Собственно, на этом первая часть нашего повествования заканчивается. Началось лето. Бабушки и дедушки разъехались по дачам. Лавочка опустела. И только Михаил Петрович, у которого не было дачи, курил по вечерам здесь свою «Яву» и отгадывал кроссворды.
— Богиня удачи из пяти букв. Ты не знаешь? — спросил он меня, когда я парковался после работы.
— Фортуна, дядя Миша.
— Вот, вот! — И Михаил Петрович помахал в воздухе белым конвертом.
Конверт был из немецкого посольства. Там говорилось, что Германия благодарна Михаилу Петровичу за его самоотверженный подвиг (на лице дяди Миши изобразилось торжество, и он смачно плюнул на дорожку). Что в ближайшее время к нему приедут сотрудники посольства, которым надо внимательно ознакомиться с документами Михаила Петровича.
Сотрудники посольства — два откормленных немца — нарисовались через несколько дней. Они осмотрели фотографию, наградной лист, значок, который по такому поводу дочка-учительница отняла у Витьки, а также несколько писем с фронта, неожиданно обнаруженных в семейном архиве. Потом посадили дядю Мишу в посольскую машину и отвезли в посольство — снимать копии с этих исторических документов в присутствии дяди Миши.
Еще через неделю дяде Мише позвонили из посольства — немецкое правительство назначило ему как ветерану первой мировой войны (их и в самой Германии по пальцам пересчитать) специальную пенсию. Пять тысяч (внимание, барабанная дробь и напряжение в зале!) дойчмарок. В месяц (звук падающего тела).
Когда я для дяди Миши пересчитал на калькуляторе, сколько это получается в рублях, старик заплакал. И сказал, что ни за что не пошел бы в партизаны, если бы знал, кто ему лет скрасит убогую старость. И схватился за сердце. Тут дочка Михаила Петровича подхватилась и побежала за валерьянкой, приговаривая: «Папа, ты, главное, не волнуйся».
События развивались с умопомрачительной быстротой. Потому что через два дня с курьером дяде Мише привезли первую немецкую пенсию. Вместе с курьером приехало четыре корреспондента из тамошних газет — фотографировать дядю Мишу и записывать его воспоминания о первой мировой войне. Михаил Петрович мог вспомнить только санитарку, которую он соблазнил в походном госпитале, и что потом она спала с его командиром.
А еще через несколько дней нашего ветерана всех войн посетили коллеги генерала. В квартире партизана уже начался ремонт. И Михаил Петрович как раз командовал выкорчевыванием унитаза. Товарищи из госбезопасности были почтительны и ласковы. Ни в коем случае не давя на долгожителя, они предложили ему отказаться от ветеранской пенсии в пользу государства. А за это они дадут ему премию как «вовику» («Это еще что такое?» — спросил я. «От ВОВ — Великая Отечественная война»,— объяснил Михаил Петрович), пару наград и поставят в очередь на квартиру.
— И сколько лет мне стоять в этой очереди? — поинтересовался Михаил Петрович.
— Ну года полтора,— посовещавшись, сказали товарищи из госбезопасности.
— Не, ребятки, я столько не проживу,— успокоил их дядя Миша.
В общем, бедолаги ушли не солоно хлебавши.
Зато у дяди Миши началась новая жизнь. В семье вокруг него чуть ли хороводы не водят. Зять, который раньше поколачивал деда, подает ему пепельницу и моет в ванне. Дядя Миша сделал ремонт, приоделся и вставил зубы. Отдал внуков в частную школу. А дочь отправил отдыхать в Италию (со словами: «Может, хоть там путного мужика встретишь»). Стал самодуром и требует завтрак по утрам в постель, а по вечерам — чтобы дети подошли под благословение. Короче, честная благородная старость.
Раз в неделю Михаил Петрович ходит в театр, раз — в ресторан. Познакомился с какой-то умопомрачительной бабушкой. «Из дворянок»,— шепнул он мне на ухо, когда я столкнулся со сладкой парочкой в ресторане. Бабушке оказалось чуть за семьдесят и рядом с Михаилом Петровичем чувствовала себя юной кокеткой.
Хуже всего было другое. Получение пенсии так потрясло Михаила Петровича, что он стал жаловаться на сердце (раньше его, старого хрыча, ничто не брало).
Вы ж представляете, как они все теперь его лечат.

ИВАН ШТРАУХ

Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK