Наверх
8 декабря 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2010 года: "ЛИТЕРАТУРА — ЭТО БИОЛОГИЯ"

Одной из главных премьер выставки Non/fiction стала «Литературная матрица» — альтернативный учебник по литературе для школьников.    «Литературная матрица», выпущенная в качестве альтернативы стандартному школьному учебнику литературы, вызвала много споров. Впрочем, издатели, похоже, на это и рассчитывали. Авторы вошедших в сборник статей постарались взглянуть на классиков свежим взглядом, очистить их от толстого слоя штампов. О том, что надо знать подрастающему поколению о русской литературе и для чего вообще нужно читать, «Профиль» расспросил одного из авторов «Литературной матрицы» — писателя Андрея БИТОВА.
   
   — Андрей Георгиевич, насколько я знаю, к вам лично у читателей «Литературной матрицы» претензий нет. Но статья о Пушкине, написанная Людмилой Петрушевской, вызвала большую дискуссию в Интернете. Критики нашли массу фактических ошибок в ее версии пушкинской биографии. Что вы думаете об этом?
   — Не буду обсуждать Петрушевскую, я слишком хорошо к ней отношусь. А что касается ошибок, я думаю, что в этом виновата не она. На Западе проект ведет editor, то есть издатель. Если он его не ведет, из проекта может выйти черт знает что.
   В данном случае проект достаточно сложный. Попробуй скажи что-нибудь школьникам, хотя сам ты уже далеко не школьник, и сам ненавидишь школьный курс литературы. Тут могут быть удачи и неудачи, но общую работу должны провести редакторы. С этим сейчас беда. Нет ни редакторов, ни корректоров, поэтому тексты выпускаются крайне небрежно.
   — Может быть, причина возмущения в том, что это Пушкин, «наше все»?
   — Вот этого не надо, не надо делать из Пушкина икону, это второе убийство. Пушкина никто не читает, поверьте мне. Прочтите мне хоть одно стихотворение.
   — Я могу начало «Онегина» вспомнить. «Мой дядя самых честных правил…»
   — А дальше? Вот видите!.. А когда был опрос к 200-летию Пушкина, то 80% респондентов, которых останавливали на улице, называли пушкинскими стихотворениями «Белеет парус одинокий» и «Ты жива еще, моя старушка». Читатели рождаются, по-моему, так же редко, как и писатели.
   Но так как они все-таки рождаются, это значит, что без литературы жить нельзя, как нельзя жить без второй сигнальной системы. Это биологическая функция.
   — А почему вы написали статью не о Пушкине, которым занимались много лет, а о Лермонтове?
   — Я понял, что Пушкину я уже надоел, и мне вообще хватит. Тогда я сказал: Толстой. Но узнал, что о Толстом пишет Валера Попов. А поскольку мой последний текст про Пушкина упирался в Лермонтова, я подумал, что надо дать Пушкину отдохнуть и взялся за бедного Михаила Юрьевича. Я очень мучился, надо сказать, потому что это трудный автор, и к тому же я не был подготовлен.
   Моя статья называется «Последний золотой», то есть человек, замыкающий золотой век русской литературы. Это короткий период, но это великие имена — Грибоедов, Пушкин, Гоголь, Чаадаев, Лермонтов. И вот Лермонтов был последним.
   — А вы делали скидку на то, что это для детей?
   — Я сразу решил, что буду писать для умного ребенка, отставив представление о среднестатистическом школьнике, которое мы имеем.
   Меня очень удивил один факт, за который я и зацепился. Репутация Лермонтова начинается, строго говоря, с великого стихотворения «На смерть поэта», которое было написано, кстати, когда Пушкин-то был еще жив, только ранен. После этого Лермонтов рождается совершенно другим поэтом, четыре года пишет как гений, а до этого все — ученичество. И ученичество в основном у Пушкина.
   Это история, совершенно меня поразившая. Собственно, вокруг нее я и крутил, пытался написать, как выскочил этот мальчик, и как та же пуля догнала его. Он получил все то, что Пушкин хотел. Там было много вещей, новых для меня — не для литературоведов.
   — И кто же такой Лермонтов?
   — Упавшая звезда. Болид, который сгорел в плотных слоях атмосферы. «По небу полуночи ангел летел», примерно так.
   Когда его сажают за стихотворение на гауптвахту, он продолжает писать обгорелой спичкой, макая ее в вино… Денщик приносил ему курицу, завернутую в плотную бумагу. На этой бумаге писать не разрешалось, но Михаил Юрьевич спичкой вывел стихи, которые — полностью новый Лермонтов. А в конце жизни он снова смыкается с Пушкиным и получает пулю, которую не мог получить чисто технически, потому что Мартынов не умел стрелять.
   Это все непонятно, до сих пор погружено в тайну. Над Мартыновым смеялись, говорили, что он метил в забор, а попал в корову на стрельбище. Он вовсе не собирался застрелить своего противника, но угодил ему прямо в сердце. Я думаю, что это какая-то божественная баллистика. Пуля летит насквозь, и она, как на шомпол, надевает на себя двоих.
   — Нужно ли школьникам, изучающим историю русской литературы, знать, что находится за пределами официальной биографии писателя? Нужно ли рассказывать им о его финансовых проблемах, связях, разводах и так далее?
   — Я думаю, что судьба и текст становятся нераздельными, особенно в России. Чем крупнее писатель, тем труднее отделить судьбу, которая все-таки приговорена была текстом. Но понять это способны тонкие читатели, а далеко не все являются тонкими. И эту грань очень трудно провести, поэтому все время происходят злоупотребления. Главным образом по линии судьбы, потому что она рассматривается либо вульгарно, либо никак.
   — Если бы вам предложили составить учебник по русской литературе, вы бы взялись?
   — Я бы, скорей, согласился на хрестоматию. Вот что действительно хорошо — собрание выбранных текстов, и при этом правильно прокомментированных. Тексты с комментариями — идеал школьного учебника. Без навязывания концепции, точек зрения, оценок.
   — Вы говорили о золотом ве-ке русской литературы; за ним, как известно, был серебряный. А сейчас у нас какой?
   — Деревянный.
   — То есть мы отброшены назад?
   — Ну не вперед же! Я думаю, что до золотого века мы больше не поднимались ни разу. Недавно я встретил в Питере Кушнера, своего давнишнего приятеля. У нас с ним очень древние отношения, начиная с 1956 года, и для меня он все время оставался ранним, хотя он был более зрел в ту пору, когда я начинал. И вот он дарит мне книжку, я ее листаю. Открываю страницу и вижу стихотворение про рай. Но в стандартном кушнеровском ходе: он опровергает какое-то общее мнение и предлагает свое.
   Так вот, рай по Кушнеру — это место, где Пушкин читает Толстого. Меня тронула эта фраза, потому что она попала мне именно в тот момент, когда я собирался ехать в Ясную Поляну.
   — Интересно было бы послушать, что скажет Александр Сергеевич, когда дочитает Толстого и примется за Достоевского…
   — А вы никогда не задумывались, почему мы говорим: Толстой и Достоевский, а не наоборот?
   — Потому что нас так приучили в школе.
   — Я думал об этом. А ведь Достоевский-то постарше будет. Фигура Толстого чрезмерно раздута в нашей стране. Не самим писателем, а его окружением. Я читал в каких-то воспоминаниях про старушку, которая рассказывала о своих детских ощущениях от Толстого. Что она, слыша о нем, от страха боялась ходить на горшок. И в результате появилась чудовищная игра, которая была подхвачена советской властью. Весь соцреализм был эстетически построен на искаженном Толстом. И Шолохов, и Пастернак, и Солженицын, и Симонов, это все искаженный Лев Толстой с его невыносимо тяжелыми периодами: «В то время, когда…»
   Забыв, кем был этот человек (потому что гораздо важнее Толстой-человек, а не Толстой-писатель), забыв абсолютно, чем он был движим, какой сутью, эти люди использовали его эстетику. Более безобразного стиля возникнуть не могло. И только Платонов сумел, наконец, написать более коряво, чем сам Толстой. Другого ничего не было по-настоящему изобретено в период соцреализма. Избавиться от этого наследия уже невозможно.
   Я потратил полвека на то, чтобы свободно читать Пушкина, и мне наплевать, кто такой Пушкин, я читаю прекрасные стихи. Я освободился. Я счастлив абсолютно, я свободен.
   
   
   ДОСЬЕ
   Андрей Георгиевич БИТОВ
   родился 27 мая 1937 года в Ленинграде. Первые воспоминания детства связаны с блокадной зимой 1941-1942 годов. Затем была эвакуация — Урал, Ташкент, — откуда писатель ведет отсчет своих «путешествий», которые не прекращаются и по сей день. Писать Анд-рей Битов начал, еще будучи студентом Горного института. В 1965-м был принят в Союз писателей СССР, два года спустя окончил Высшие сценарные курсы при Госкино в Москве, затем аспирантуру ИМЛИ. Первый его сборник, «Большой шар», вышел в 1963 году и вызвал полемику в печати. Однако ранний успех не гарантировал легкого пути. Книги Битова печатались с большими перерывами. В 1978 году в США вышел роман «Пушкинский дом», в 1989 году он был издан в России и получил три международные премии: Андрея Белого (СССР), за лучшую иностранную книгу года (Франция) и Пушкинскую премию Фонда Альфреда Тепфера (ФРГ).
   

   НАИБОЛЕЕ ИЗВЕСТНЫЕ КНИГИ АНДРЕЯ БИТОВА:
   «ТАКОЕ ДОЛГОЕ ДЕТСТВО» (1965), «ДАЧНАЯ МЕСТНОСТЬ» (1967), «ЖИЗНЬ В ВЕТРЕНУЮ ПОГОДУ» (1967), «ПУТЕШЕСТВИЕ К ДРУГУ ДЕТСТВА» (1968), «АПТЕКАРСКИЙ ОСТРОВ» (1968), «УРОКИ АРМЕНИИ» (1969), «КОЛЕСО» (1971), РОМАН «МОЛОДОЙ ОДОЕВЦЕВ» (1973-1976), «ВЫБОР НАТУРЫ» (1974), «ПТИЦЫ, ИЛИ НОВЫЕ СВЕДЕНИЯ О ЧЕЛОВЕКЕ» (1976), «КНИГА ПУТЕШЕСТВИЙ» (1986), «СТАТЬИ ИЗ РОМАНА» (1986), «ЧЕЛОВЕК В ПЕЙЗАЖЕ» (1988), «ПРЕПОДАВАТЕЛЬ СИММЕТРИИ» (1988), «КНИГА ПУТЕШЕСТВИЙ ПО ИМПЕРИИ» (2000), «ПЯТОЕ ИЗМЕРЕНИЕ» (2002), «ДВОРЕЦ БЕЗ ЦАРЯ» (2004).
Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK