Наверх
14 ноября 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 1999 года: "Моссадное недоразумение"

Шпионом может стать каждый. Для этого не надо ходить на явки и даже знать военную тайну. Случайный прохожий, задавший вам вопрос на улице, может впутать вас в пренеприятнейшую историю.Это страшное слово «МОСАД».
Когда мама с Семеном Аркадьевичем только начали собирать документы для поездки в Израиль (там обосновался матушкин однокурсник и первая любовь, уже год упорно звавший их в гости), я, зная вздорный характер моей родительницы, сделал все возможное, чтобы ее напугать. Я рассказывал, как моих многочисленных знакомых трясли на таможне с вопросами: «А что у вас лежит в чемодане?», «Кто собирал чемодан?», «Где лежал чемодан, когда вы ехали в аэропорт: в багажнике или в салоне автомобиля?»
Я предлагал маме выучить формулировки типа: «Укладывала чемодан сама», «К нему никто не прикасался», «Чемодан везла в салоне, не выпуская из зубов».
Я не успел сказать матушке, что на вопрос (это когда она будет ехать обратно): «С кем вы встречались в Израиле?» надо отвечать: «Ни с кем». Мама быстро объяснила мне, что не нуждается в ничьих советах, а тем более в моих. Что уж со службой разведки она сама разберется: «Слава Богу, муж — еврей».
А это ничего не значит, пытался я избавить матушку от иллюзий.
Первое отрезвление случилось в очереди в израильское посольство. Как раз шел майский снег, зуб не попадал на зуб, и мама пританцовывала от холода во дворе посольства. Семен, напротив, мерз, стоя на одном месте. Вжав голову в плечи и подняв воротник куртки, он мрачно наблюдал за происходящим. Очередь занимали с семи утра. Публику внутрь посольства не пускали. Короче, происходящее не укрепило в Семене Аркадьевиче тягу на родину предков.
В два часа объявили перерыв на обед.
— Сема,— осипшим от холода голосом сказала мама,— я сейчас описаюсь.
Что вполне, собственно говоря, естественно: почтенная женщина была на ногах с семи утра.
Добрые люди показали маме дорогу — куда бежать. Два квартала и там завернуть, перейти на другую сторону улицы…
Как рассказывала матушка позже, пробежав вышеупомянутые два квартала, она ворвалась в колбасный магазин и прямо в отделе сосисок упала в ноги продавщице: «Девушки, миленькие…» «Туда!» — быстрым движением показала миленькая девушка, видимо, привыкшая к подобным сценам.
Зато после обеда мои голуби все-таки имели возможность попасть на территорию посольства и даже побеседовать с каким-то их чиновником.
— К кому вы едете? — спросили у мамы.
— Там же написано: к Борису Лившицу.
— Он вам кто?
— Там же написано: друг.
— В каком смысле?
— Господи! Да у меня муж есть!
— А это не имеет значения.
Вечером, завернувшись в теплый плед и согреваясь коньяком, мама громко пересматривала свое отношение к земле обетованной.
— Звездочка, может, не поедем? — спросил Семен Аркадьевич.
— Да ты просто ревнуешь! — взвилась мама.
Справедливости ради надо сказать, что это было правдой.
Мама обладала редким для женщины даром обзаводиться поклонниками на ровном месте — в пустыне Сахара, во время наводнения, в очереди за хлебом. Стоило Семену отвернуться, как около матушки уже крутился какой-нибудь хмырь, причем с самыми благородными намерениями. Я думаю, все дело во взгляде. Не будучи красавицей, мама освоила беспомощный трагический взор, который сшибал мужиков с ног. Когда она поднимала на них свои небольшие, правда, хорошо подкрашенные серые глазки, они уже не видели, что мать маленького роста, с плебейской внешностью и сильно не юна.
Помню, мать и Семен Аркадьевич поехали в Питер на похороны няни Семена Аркадьевича. Почему-то на маму, которая эту няню в глаза не видела (вернее, видела ее в гробу), это произвело большое впечатление. Она рыдала в голос, вывернула ногу на кладбище. И вот в машине на обратном пути в гостиницу у нее стало плохо с сердцем. Семен остановил такси, высадил маму в скверике на Чехова. И, подождав, пока ей полегчает, отошел за бутылкой воды к ларьку.
— Честно говоря, Ваня,— рассказывал мне потом Семен,— посмотрел я на нее со стороны. Жалко стало — сил нет. Сидит. В лице ни кровинки, кудряшки висят, губы синие. Страх смотреть.
Когда Семен Аркадьевич вернулся с водой, на скамейке уже сидел какой-то тип и кормил маму валидолом. Та, опираясь на его руку, смотрела на него беспомощным взглядом.
— Спасибо, уже лучше,— надтреснутым хрустальным голосом проговорила она, увидев Семена Аркадьевича.
Вот почему поездку к первой любви мамы Боре Лившицу Семен Аркадьевич воспринял без энтузиазма. Он хорошо знал, что мама сойдет с трапа самолета на святую землю с беспомощным близоруким взглядом. На который как мухи на мед полетят, жужжа и толкаясь, граждане мужеского пола Государства Израиль. И месяц отдыха для мамы превратится в месяц кошмара для Семена Аркадьевича.
Как бы то ни было, виза была получена. И некоторое время спустя голуби улетели в Израиль.
Из общего зала аэропорта я мог видеть, как долго и подробно разговаривают с мамой на таможне. Как все короче становятся вопросы таможенника и как все дольше, а главное, все больше «заводясь», отвечает мама. Наконец она помахала мне рукой, и они с Семеном Аркадьевичем затерялись в толпе.
…Две недели спустя вечером я уже ставил будильник, чтобы ехать за мамой с Семеном в аэропорт, как раздался телефонный звонок:
— Ваня,— услышал я вдребезги несчастный голос Семена Аркадьевича. Так и есть, пронеслось у меня в голове, они разводятся, мама решила вернуться к первой любви, Семен устроил сцену ревности, и мама запустила в него чем-то тяжелым.— Ваня, мы не приедем завтра. У нас проблемы с МОСАДом.
— Что? Что случилось? — завопил я в трубку.
— Это невозможно объяснить. Но пока нас не проверят, мы не улетим.
— Что вы натворили?
— Да ничего. Я ж говорю: это невозможно объяснить.
— А сколько времени вас будут проверять?
— Это неизвестно. Я позвоню.
Вестей пришлось ждать неделю. Во избежание дальнейших неприятностей мне было запрещено звонить в Израиль.
И вот наконец долгожданное: «Встречай». И вот наконец я подбираю притихших родственников в аэропорту.
Рассказываю, что произошло.
Про то, что Израиль — это рай на земле, опускаю. Равно про небо, солнце, фрукты и чудесных людей. Несмотря на жесточайший мамин прессинг: «Дорогой, давай останемся здесь навсегда»,— Семен Аркадьевич, патриот земли русской, стоял, аки скала: «На за что». Политического кризиса на него нету.
И вот однажды, гуляя вечером по Тель-Авиву, мама и Семен Аркадьевич забрели в какой-то ресторанчик. Они выпили, расслабились, потанцевали, а потом Семен Аркадьевич неосмотрительно вышел в туалет.
Когда он вернулся, около мамы уже вился какой-то тщедушный тип и на смеси всех мыслимых языков приглашал маму танцевать. Мама, может быть, и пошла бы. Но шампанское ударило ей в глову, правда, не настолько, чтобы она не могла сообразить, что на ногах не устоит. Поэтому звездочка на всех языках отвечала «нет», no, non, «но пасаран». Тип все равно продолжал виться, норовя схватить мамину руку для поцелуя.
Семен Аркадьевиш шикнул на назойливого ухажера, и парочка в прекрасном расположении духа покинула ресторан.
Случись же такое, что через два дня у Стены плача мама опять нос к нос столкнулась с развязным типом из ресторана. По иронии судьбы, Семен Аркадьевич в этот момент что-то торговал у арабов: не то крестик, не то кипу. Непрошеный ухажер бросился к маме как к родной и опять начал что-то лопотать о своем желании завязать с ней более тесное знакомство.
— No, no,— замахала на него руками мама. Ее и саму стал раздражать этот сексуально озабоченный шустрик.
Мама начала озираться в поисках Семена Аркадьевича и увидела: стройная девушка в военной форме, с автоматом через плечо, бесцеремонно глядя на нее в упор, говорит по рации. Закончив разговор, девушка, чеканя шаг, подошла к маме.
— Минуточку, — обратилась она к маме на чистом русском языке. (Впрочем, в Израиле это не редкость. Первый раз мать вздрогнула, когда на рынке услышала за плечом вздох: «Какая картошка дорогая!».) — Вам придется ответить на несколько вопросов.
— Каких еще вопросов? — не поняла мама.
— Вы только что говорили с одним человеком. Что вас связывает?
— Ровным счетом ничего! — с вызовом заявила мама.
— Ничего? Вспомните: вы два дня назад были с ним в ресторане.
— Ну положим, в ресторане она была со мной,— вмешался подошедший Семен Аркадьевич, украсивший свою лысину кипой.
— Откуда вы все знаете? — удивилась мама.— Вы что, шпионка?
— Да. Я из МОСАДа,— серьезно ответила девушка в форме.— Придется вам немного задержаться, пока вы не дадите нам более внятные ответы. Мы собираем досье на этого человека.
— Но я не могу,— залепетала мама,— у нас завтра самолет в Москву.
— Ничего страшного. Вы улетите несколько позже, когда мы наведем о вас необходимые справки.
Неделю мама и Семен Аркадьевич отвечали на бесконечные вопросы. Вызвали в интересное учреждение и первую любовь, и его жену, и их трех детей с невестками и внуками. Боря Лившиц проклял тот день, когда ему пришла в голову мысль сделать приглашение маме. Он дорожил своими тремя работами и справедливо опасался, что повышенное внимание разведки не принесет ему ничего хорошего. Жена Бори устроила скандал: ей объяснили, что сорок лет назад Боря ухаживал за мамой и именно на этом задавленном родителями чувстве базируется нежность, которую пронес через всю жизнь ее Боря к моей маме. Борины дети тоже перетрусили из-за работы.
Зато МОСАД находил новые и новые поводы для усиленного внимания к скромной персоне моей мамы.
— С кем вы виделись в Израиле?
— С писателем Владимиром Добиным,— отвечала мама.
Семен хватался за глову: сейчас еще и Добина начнут трясти.
— Он вам что-нибудь подарил?
— Свою книжку.
— Покажите книжку.
Все это продолжалось неделю. Потом неожиданно вопросы кончились.
— А кто этот человек? — спросила напоследок мама.
— Какой человек? — ласково поинтересовался чиновник, который вел с ней интересные беседы.
— Ну из-за которого началась вся эта история…
— Забудьте о нем. Это неважно.— И вручил маме конверт с билетами на самолет.
На таможне маму с Семеном Аркадьевичем ждали. Перед ее остановившимся взглядом тормошили все вещи, вспороли дно чемодана, ощупывали тонкое кружевное белье, выдавливали тюбики с зубной пастой, рылись в косметичке, вкрывали пакетики с чипсами. Напоследок была тщательно исследована уже упоминавшаяся книжка стихов Добина.
И только когда самолет уже сел в Москве и они прошли таможню, Семен сказал маме:
— Теперь ты поняла, почему я никогда не поеду туда жить?

ИВАН ШТРАУХ

Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK