Наверх
18 ноября 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2002 года: "Неосознанная необходимость"

За два года президентства Путина в российской и мировой прессе сложился стойкий стереотип оценки его деятельности: сначала журналисты так или иначе отдают дань достижениям (стабильность, экономический рост и т.д.), а потом сладострастно наступают на «больные мозоли», каковых, по большому счету, ровно две: сложная ситуация в Чечне, которой конца-края не видно, и свобода слова, которую то ли сам Путин, то ли некие темные силы в его окружении якобы желают растоптать.Родовая травма

Что касается чеченской войны, так эту кашу мы здесь не расхлебаем: пожалуй, еще и преемнику Путина, и преемнику преемника будут наступать на эту «мозоль». Вторая же проблема представляет собой клубок недоразумений, который имеет смысл хотя бы попытаться распутать.
Причудлива, несмотря на краткость, уже сама история свободы слова в нашей стране.
Началось все, как известно, с Горбачева и его гласности. Гласность не есть еще свобода — это всего лишь контролируемое государством расширение области дозволенного к общественному обсуждению, механизм вовлечения масс в некий диалог с властью, способ вызвать и укрепить доверие населения к ней. Самонадеянный Горбачев, несмотря на остережения мудрых товарищей по партии, этот хитрый механизм запустил, однако с управлением не справился: за семьдесят лет официальной лжи столько всего накипело, что информационный поток быстро снес все плотины на своем пути.
И последние года два советской власти картина наблюдалась прямо-таки сюрреалистическая: средства массовой информации, всецело принадлежащие государству и стопроцентно от него зависимые, изо всех, можно сказать, орудий расстреливали своего хозяина, пока окончательно его не потопили. Причем тогда эта ситуация почему-то никому не казалась странной и неестественной.
Напротив, странной и даже возмутительной показалась ситуация, сложившаяся сразу же после победы «демократических сил», когда государство отпустило средства массовой информации на вольную волю, то есть перестало их содержать. Одновременно на такую же вольную волю отпущены были бумажники, печатники, транспортники, связисты, и неудивительно, что «утро свободы» показалось абсолютно независимой прессе каким-то хмурым. Заговорили даже, что цензура идеологическая сменилась гораздо более суровой цензурой — экономической. А недобитые коммунисты ехидничали: «За что боролись, на то и напоролись!» В чем была своя сермяжная правда.
Но все бы можно было пережить, если бы свободную прессу не предал народ, ради которого она так старалась: в первый же год реформ тиражи упали столь катастрофически, что и речи не могло быть о приличной жизни за счет подписки либо розницы, а рынок рекламы был узок, да и кто ж тогда умел работать с рекламодателями?
Словом, тогдашнее информационное сообщество испытало настоящий шок, и первым же его рефлексом стала страстная мольба к государству: «Вернись, я все прощу!» Был устроен настоящий плач на реках вавилонских, и у власти были-таки выпрошены дотации, субсидии, льготы и прочие блага. Но инфляция мигом съедала эти слезы, и пришлось новорожденному свободному слову постепенно свыкаться с непривычной мыслью, что оно не только одна из высших ценностей, но и продукт некоего производства, нормальный рыночный товар.
Поскольку опытным путем выяснилось, что спрос на этот продукт ограничен, неизбежно должна была появиться следующая мысль — о продаже кому-то сильному и богатому, кто покроет все убытки и заплатит все долги, самого производства. Однако покупатели — появившийся в стране крупный капитал — не очень-то торопились. Почти все привычные бывшему советскому человеку информационные бренды («Известия», «Комсомолка», «Труд», да и часть новых типа «Независимой») были куплены где-то к середине 90-х, когда уже совсем подешевели и, главное, амбиций у них сильно поубавилось. Свои, но схожие ситуации были и на радио, и на телевидении.
Так что, можно сказать, явление на свет свободы слова не обошлось у нас без серьезной родовой травмы, и ребеночек получился нервный и впечатлительный, отягощенный комплексом неполноценности и склонный к шизофреническому раздвоению личности.
Эволюцию претерпел также и потребитель этого двойственного по своей природе товара.
В эпоху гласности он с большим сочувствием поддерживал борьбу за свободу слова — в его сознании она сливалась с борьбой за правду и справедливость. На каком-то этапе так оно и было, но, вообще говоря, «свобода» и «справедливость» — не совсем одно и то же. Однако тогда всех ослепляла революционная эйфория, и понятие «свободное слово» казалось качественным, а не ситуативным (то есть свободное слово — это заведомо «хорошее», «правильное» слово, а не просто слово, сказанное в отсутствие цензуры). И борцы за него как-то не готовились к тому, что священное свободное слово очень быстро может развернуться пестрым веером, где будут представлены «свободное глупое слово», «свободное грязное слово», «свободное лживое слово», «свободно продающееся слово» и прочие экзотические для России вариации на эту тему.
Еще меньше оказались готовы к этому потребители: на них обрушился бурный поток, океан слов, в его течениях и волнах было чрезвычайно трудно ориентироваться, потому что привычные и «свои» в одночасье становились неприятными и «чужими», «чужие» милели на глазах и резали правду-матку, которая замалчивалась «своими», солидные газеты «желтели», а у «желтых» появлялись нравственно-политические амбиции, и довольно скоро трогательная советская привычка верить всему напечатанному обернулась почти тотальным потребительским цинизмом. Профессия журналиста в рейтингах доверия прочно заняла -надцатое место, рядом с милиционерами и «думаками».
Дубина

Между тем помаленьку земная судьба и материальные проблемы вольных СМИ как-то утряслись, и уже к середине ельцинской эпохи свободу слова принято было считать едва ли не единственным безусловным завоеванием многотрудных российских реформ: дескать, власть у нас безголовая, капитализм дикий, коррупция чудовищная, нищета чрезвычайная и все мы вообще по уши в дерьме, однако говорить обо всем об этом имеем полное и никем не контролируемое право. Сей отрадный факт являлся предметом гордости информационного сообщества, да и власть, беспощадно этим сообществом третируемая, не упускала случая похвастаться свободой слова перед знатными иностранцами. В годы советской власти примерно такого же качества гордость спародировал Высоцкий: «Зато мы делаем ракеты и перекрыли Енисей!»
Короче говоря, свобода слова стала этакой «яркой заплатой на ветхом рубище» страны, население которой, судя по опросам общественного мнения, охотно обменяло бы это свое священное право на что-нибудь более в быту полезное.
Впрочем, и другое сравнение напрашивается: представьте себе, что некий сложный прибор, ну хоть телескоп, попадает в руки племени мумбо-юмбо. Что делают с ним дикари? Часть из них — наиболее идеалистически настроенные — начинают на эту непонятную, но красивую штуку молиться, мазать ее жиром и приносить ей жертвы. Другая часть — те, что погрубее и попрактичней — норовят использовать совершенный оптический прибор как простую дубину. Третьи — и вовсе циники, склонные поступать, как русская пословица заповедала: «годится — молиться, а не годится — горшки покрывать». Ни первые, ни вторые, ни третьи об истинной ценности доставшегося им предмета не догадываются.
Вот так, в сущности, и у нас обстоят дела со свободой слова. «Прогрессивная общественность» на нее молится и впадает в религиозную истерику всякий раз, как чувствует реальную или мнимую для нее угрозу. Практичные медиамагнаты (пионер среди них Владимир Гусинский) научились использовать свободу слова и средства массовой информации как эффективное оружие в борьбе за влияние и деньги, да и верховную власть научили, как этим оружием воспользоваться для предвыборного промывания мозгов. А уж воспитанная в такой атмосфере журналистская «элита» быстро поняла: на совесть помахав дубиной, но получив вдруг сдачи, очень даже пользительно для души и репутации примкнуть к молитвам «прогрессивной общественности» и к месту пролить чистую слезу над несчастной судьбой гонимой свободы слова.
Путинское наступление на свободу слова, многократно разоблаченное и заклейменное, насчитывает пока что ровно два эпизода: грубый, но формально законный отъем телеканала НТВ у «талантливого организатора» и по совместительству политического шантажиста Гусинского и точно такой же отъем другого телеканала у Бориса Березовского, которому в таланте организатора тоже не откажешь. Причем на ТВ-6 власть покусилась только тогда, когда Березовский объявил ей открытую войну. Смысл обеих операций наипростейший: Гусинский и Березовский доходчиво объяснили власти, что телевидение в умелых руках — довольно-таки увесистая дубина, а дубину всякая власть предпочитает иметь под своей собственной рукой. То есть это проблема не свободы слова, а, скорее, контроля над вооружениями.
Чтобы было понятнее, поясню примером: на мой взгляд, самый убийственный для репутации Путина телекадр — это та часть его интервью телекомпании CNN, где Путин на вопрос Ларри Кинга («Так что же случилось с вашей подводной лодкой?») со странной улыбкой отвечает: «Она утонула». В контексте интервью, множество раз и без купюр у нас показанного, этот невыгодный для Путина кадр — нормальный факт ситуации свободы слова и осуществленное право граждан на информацию. Но можно пленку с этим кадром склеить и гонять ее бесконечно, можно сделать этот кадр заставкой к ежедневной программе — и тогда он превращается в информационную дубину, оружие агрессивной пропаганды. Схватка пропагандистов за контроль над дубиной только племенем мумбо-юмбо может восприниматься как имеющая отношение к свободе слова.
Лишнее отнимают

Свобода слова в России есть — и де-юре, и де-факто. Это легко можно проверить опытным путем.
Не существует такой информации (если она, конечно, не составляет государственную тайну), которую грамотный человек, готовый потратить некоторое время и совсем небольшие деньги, не сумел бы отыскать в открытой печати или Интернете. Впрочем, если постараться, можно стать и обладателем пары-другой солидных гостайн.
Точно так же не существует такого свободного мнения, которое не могло бы быть опубликовано в открытой печати или в Сети. Если, к примеру, из интервью Чубайса или Немцова внутренняя телевизионная цензура вырезает какие-то куски, назавтра же полный текст можно прочитать на их персональных сайтах.
Короче говоря, в России за последние десять лет худо-бедно сложился свободный информационный рынок. Он небогат и неширок, но размеры его определяются количеством относительно независимых от государства денег: будет их больше — разнообразнее станет и выбор на рынке. Главное, что механизм свободы слова более-менее сложился и обслуживают его в общем и целом недурные профессионалы.
Беда только в том, что механизм этот крутится у нас пока что почти вхолостую, потому что у свободы слова нет, если можно так выразиться, настоящих, солидных «заказчиков».
Большинству населения вполне достаточно свободы знать, как обставлен загородный дом Аллы Пугачевой и с кем из хоккеистов заметили на днях Анну Курникову. На удовлетворение этих скромных запросов работает большая, хотя и не лучшая часть свободной прессы.
Верховная власть желает видеть в свободной прессе главным образом посредника, который бы толково разъяснял населению ее действия и замыслы, а до нее, в свою очередь, доносил бы чаяния широких народных масс. В сознании у власти иерархическая модель общества, потому и информационное поле она представляет себе в виде пресловутой вертикали, по которой сверху вниз и снизу вверх курсирует информация. Хотя само слово «поле» предполагает как раз горизонталь — именно вокруг горизонтальных связей складывается пресловутое гражданское общество, которого у нас как не было, так и нет.
В самом по себе посредничестве такого рода ничего плохого нет, но эта роль ставит прессу и журналиста в подчиненную позицию транслятора, лишает их самостоятельности. Да и свобода слова задумана как социальный механизм, прежде всего уравнивающий всех граждан — от президента до бомжа — в их праве на качественную информацию, и мнение президента в этом раскладе всего лишь одно из множества других свободных мнений. Российская власть этот принцип никак не научится уважать, а потому грамотно использовать свободу слова у нее не получается. Взявшись, к примеру, за судебную и административную реформы, правительство тут же столкнулось с нешуточным сопротивлением чиновничества и встало перед необходимостью множить ряды контролеров, а над контролерами ставить других контролеров, и так до бесконечности. Между тем в нормально организованном обществе такого рода контроль без всякого напряжения осуществляет свободная пресса. Пытается она это делать и здесь, но у нас традиции такой, к сожалению, нет — чтобы начальство с доверием прислушивалось к мнению свободной прессы.
Крупный бизнес, скупивший львиную долю средств массовой информации, до сих пор, в сущности, не знает, что ему с ними делать. Большого дохода они не приносят, информационные войны с конкурентами случаются не часто, а настраивать общественное мнение в духе знаменитого «что хорошо для «Дженерал моторс», то хорошо и для Америки», нашим бизнесменам скромность и «равноудаленность» не позволяют: знают они, что в применении к ним и России эта фраза не всегда справедлива, а конкурировать с государством опасно.
Да и как прикажете формировать общественное мнение, если даже собственное мнение — свои идеалы и интересы — сформулированы пока что нечетко? Так что крупный бизнес, как владелец средств массовой информации, — сторонник умеренности и аккуратности и пуще всего боится, как бы подопечные СМИ не поссорили его с государством, от которого он зависит. Поэтому, кстати, назначение Примакова и Вольского в «дядьки» Шестому каналу выглядит явной перестраховкой Кремля: собравшимся в этот пул «олигархам», в отличие от ветеранов политической сцены, очень даже есть что терять, и потому за Киселевым и его командой они и сами присматривали бы в оба.
Картина, короче говоря, вырисовывается довольно унылая: все у нас вроде бы как у людей, и блоха та же самая, что у продвинутых англичан, но не прыгает наша блоха, потому что местными левшами умело подкована.
Можно вроде бы отнестись к ситуации философски: дескать, всякий народ заслуживает то правительство, какое имеет, а соответственно, достоин того уровня свобод, до которого дорос. Однако лукавая эта сентенция справедлива только тогда, когда речь идет о естественном, то есть поступательном и преемственном, развитии нации. Россия же, к сожалению, развивалась скачками, и далеко не все из этих скачков были вперед — случалось ей давать и задний ход и даже на долгие десятилетия выпадать из семьи цивилизованных народов.
Поэтому гораздо честнее будет напомнить о том, что дарованные, но не востребованные права рано или поздно отбирают.

АЛЕКСАНДР АГЕЕВ

Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK