Наверх
20 ноября 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2000 года: "Обман с доплатой"

Люди встречаются, люди влюбляются, женятся. Москва растет. Причем прирастает окраинам. А хорошеет исключительно там, где ступила нога «нового русского». И вот интересно, как далеко пролетит житель Садового кольца, если ему дать пинок со старого Арбата и придать при помощи риэлторской фирмы ускорение?Перечень претензий, которые человечество могло бы выкатить риэлторам, длинен, как чек в супермаркете, и безапелляционен, как вид гаишника, выхватывающего своей палочкой, неизменно вызывающей ненужные ассоциации с фаллическим культом, вашу машину из дружного уличного движения. Обман, шантаж, прессинг, невнимательность, лоббирование интересов другого клиента, корысть, лень, необязательность, тупость, юридическая неграмотность. Что там еще? Ах да, жестокость и цинизм, как без этого. Так что не удивлюсь, если список будет заканчиваться пожеланием поголовной расправы над этими полезными, в сущности, людьми.
Сколько я слышал историй про риэлторов, в них всегда фигурировали типы с наглыми бесцветными глазками, напористые, абсолютно бессовестные, равнодушно взирающие на слезы детей, нищету стариков и корысть относительно молодых дееспособных людей.
Друг мой Олежка Гаврилов свою комнату на Арбате получил в результате поспешного отступления из роскошной четырехкомнатной квартиры где-то не то в Братееве, не то в Бирюлеве, но точно на букву «б». Бежал он от жены, подарившей ему двух очаровательных крошек-двойняшек, поняв, что, во-первых, жена, двое детей, джомолунгмы памперсов и баночек с детским питанием не имеют ничего общего с его представлениями о свободной любви, а во-вторых, сдохнуть можно, пока в это самое на букву «б» дотащишься из центра, где находился офис крупной финансовой компании — места работы Олежки.
Нельзя сказать, чтобы мой друг был совершенно безответственной скотиной. Просто он принадлежал к тому редкому и столь любимому женщинами типу мужчин, которые при первом приближении дарят неземные блаженства, а при втором — мороку и отсутствие перспективы. Остается добавить, что Олежка был красив, как Людовик XIV, худощав, как Ален Делон, и безответствен — если дело касалось интима — как мушка дрозофила.
Впрочем, у него было одно несомненное достоинство: его любили не только женщины, но и начальство. Не подумайте чего плохого про вышеупомянутую финансовую компанию. Гаврилов был амбициозен, исполнителен, смотрел начальству в задний проход. При этом был красив и неглуп. С чего бы начальству Гаврилова не любить? Собственно, женщины и привязанность к историческому центру были единственными слабостями этой хорошо декорированной в модное и дорогое тряпье пираньи.
Итак, Гаврилов свалил в арбатскую коммуналку, где жил его папа. Собственно, Гаврилов не видел папу лет с трех. Но реанимация родственных чувств была взаимной. Папу парализовало, и он вспомнил, что у него есть сын. А Гаврилову надо было где-то жить и, поразмыслив, он решил, что лучше парализованный папа, чем фонтанирующие жизненной активностью жена и дети. Единственным условием, которое Гаврилов предъявил папе: он будет жить со своей подружкой американкой Мадлен.
За умеренную плату соседка — если Гаврилову звонили с работы — успешно изображала домработницу. На работе все, понятно, дико завидовали: трехкомнатная квартира в центре, любовница-американка, домработница с утра у плиты. Гаврилов был хорошо осведомлен о пользе мифов и умело их создавал. А кто узнает, что поперек комнаты натянута бечевка, на которой сушатся носки Гаврилова и лифчик Мадленки (потому что из ванной стырит сосед-алконавт), а под веревкой на диванчике в углу лежит полупарализованный папа Гаврилова?
За папой ухаживала та же соседка. Собутыльник папа был незаменимый. Хороши были эти вечера впятером: нежная парочка, я, гавриловский папа и бутылка хорошего виски. Послушать папу, так он был ровесник века, воевал одновременно за красных и за белых, видел Ленина, был советским шпионом в годы второй мировой войны. По моим наблюдениям, папе было порядка пятидесяти, и единственный факт, который нельзя было опровергнуть элементарным подсчетом лет, было его утверждение, что он, папа, готовился пилотом-дублером на советской-американский корабль «Союз—Аполлон».
Не пойму почему, но Гаврилов не отследил момент, когда начали расселять их дом. Не то чтобы на этом месте собирались чего-то строить. Просто образовалось довольно много людей, которые за большие деньги готовы были расселить эти курятники или хотя бы заплатить людям, чтобы они съехали. Да и то сказать, до гавриловской коммуналки дело дошло чуть ли не в последнюю очередь. «Новые русские» вверху уже ставили джакузи, а те, что на одной лестничной площадке, ломали стены, отчего маленькое неуютное жилище Гаврилова сотрясали удары и грохот.
Вернувшись в одночасье из своей компании, Олежка застал на коммунальной кухне пегого цвета молодого человека в тенниске. Гаврилов посмотрел на его профессионально-отвратительное лицо, наглые глаза и хозяйскую посадку широкой задницы на общественной табуретке и сразу понял, что это риэлтор.
— В отдельной квартире жить хотите? — скорее утверждающе, чем вопросительно сказал молодой человек, представившийся Борей.
— Хочу,— не сразу среагировал на опасность Гаврилов.
— Значит, будем расселять квартиру,— с энтузиазмом сказал Боря. Так стоматолог-садист заглядывает в вашу открытую беззащитную пасть, потирает руки в медицинских перчатках и говорит: «Лечить будем?!»
— Куда? — почуял опасность Гаврилов.
— А куда вам понравится,— заверил Боря.
Врет, понял Гаврилов, вспомнив, как час на метро и автобусе пилил с работы на эту самую кочку на букву «б».
— На окраину не поеду,— предупредил он.
После медленной и вдумчивой беседы в расширенном составе: Боря, сосед алкаш, соседка, изображавшая домработницу, а на самом деле сиделка папы, и Гаврилов — выяснилось: алкаш и соседка претендуют на деньги, жить им есть где. Гаврилову с папой нужна была однокомнатная квартира в центре с высокими потолками.
— Надеюсь, вы не будете претендовать, чтобы моя фирма ремонтировала ее за свой счет,— сказал Боря, брезгливо осмотрев гавриловские хоромы.
На следующий день в квартиру пожаловал потенциальный покупатель: солидный, в смысле жирный, мужик с часами от Патека и на бирюзовом «мерсе». Постучал по стенкам, потрогал полированным ногтем дверной косяк и, глядя прямо в глаза Олежке, но при этом сквозь него, сказал: «Все сносить».
«Хрен я поеду отсюда на окраину»,— сказал на это сам себе Гаврилов.
Прошла неделя, и график посещения квартир, куда предлагалось въехать папе и Гаврилову, был представлен.
Когда раздолбанный «жигуль» Бори тормознул около хрущевки на «Калужской», Гаврилов даже не высунул ногу из машины.
— Ты, что, Борян? Я же сказал, это не смотрим.
Боря кивнул головой. И на следующий день повез Олежку в Марьино. Дом, который был предложен вниманию Гаврилова, вполне подошел бы для натурных съемок латиноамериканских кварталов для бедных. Когда Гаврилов забраковал третий дом — вполне чистенькую хрущевку, но на «Сходненской», Боря напрягся.
— Олег Викторович,— неожиданно официально сказал он,— знаете ли вы, что если не выберете квартиру к дате, обозначенной в договоре, то вам придется платить неустойку за каждый день. А это большие деньги.
— Ну до этой даты еще время есть,— успокоил риэлтора Олег,— а на окраину в малогабаритку я не поеду.
— Вы зря капризничаете, Олег Викторович,— миролюбиво сказал Боря,— вы ведь вчера папочку в больницу увезли.
— Ну,— насторожился Гаврилов, как это было, когда бывшая жена заявила, что она беременна. На пятом месяце. И это двойня, дорогой.
— Если с вашим папой что-нибудь случится и он, не дай Бог, помрет, вам надо еще полгода, чтобы вступить в права наследства. Вся сделка тормознется непонятно на сколько. Так что вы уж лучше не привередничайте.
Дальнейшая жизнь Гаврилова известна мне плохо. Но то, что соседка озверела (она-то рассчитывала побыстрее получить деньги) и перестала звать его к телефону, разочаровав секретаршу шефа сообщением, что та попала в арбатский клоповник,— это точно. Кроме того, эта зараза категорически отказалась ухаживать за папой, которого этапировали из больницы обратно домой — а какие ж деньги надо платить обычной сиделке, чтобы она в коммуналке с разваливающейся сантехникой меняла папе памперсы?! Папа был совсем плох, виски уже не пил, водку тоже, потому что, как в известном анекдоте, больше не мог. Гаврилова он узнавал с трудом и в минуты просветления называл его командиром, имея в виду, как выяснялось по оговоркам, что под его командованием находится космический корабль «Союз—Аполлон». Поборов природную брезгливость, Гаврилов мыл по утрам папу, менял ему постельное белье, кормил его с ложечки полуфабрикатами и уныло брел на работу, чтобы вечером застать дома острый запах фекалий, безумного старика и т.д., и т.п. И главное, деваться было некуда. Сосед-алконавт продемонстрировал способность трезво мыслить: он, как и соседка, был намерен получить деньги как можно скорее, гавриловские ломоты при выборе хаты жестоко порицал, а потому куражливо портил все гавриловские вещи, которые попадались ему на глаза. Из ванной исчезли гавриловские мыло и помазок, кухонный стол Олежки оказался залит смолой, а окно какая-то пьяная падла разбила камнем. Короче, «время ночь», как писала любимая писательница некрасивых и интеллигентных женщин постсоветского пространства Людмила Петрушевская.
Мадленка не выдержала этих наворотов постсоцреализма и свалила к себе обратно в Америку.
На фоне этого непрекращающегося кошмара Боря методично возил Олежку по убогим малогабариткам на московских окраинах и объяснял, что сроки поджимают.
Гаврилову одного папы было достаточно, чтобы впасть в полный маразм. («Плохо тебе было под вопли двух детей и жены»,— нашептывал ему гаденький голосочек. Прислушавшись, Гаврилов с недоумением обнаружил, что это занесенная вместе с ландышем в Красную книгу совесть). Но удар он держал и битву за жилплощадь вел достойно. Только вот папа плохел на глазах, и Олежка даже приветствовал бы избавление папы от мук, если бы это не затягивало кошмар с квартирой на полгода гарантированно.
Наконец, когда Олежка в очередной раз поворотил свой красивый нос от миленькой такой квартирки на Краснобогатырской улице, Боря достал пачку «Мальборо» и предложил закурить.
— Есть предложение,— сказал он.— Хозяин дает две штуки плюс к квартире, и мы кончаем этот базар.
За две штуки папе можно было не только снять комнату, но и посадить туда сиделку. Гаврилов задумался. Кроме того, можно было в отпуск слетать к Мадленке в Калифорнию. Все-таки он был не боец, а искатель наслаждений, как та крыса, которая была готова сдохнуть с голоду, но получить свой кайф от педали по полной программе.
— Ну пойдем посмотрим эту квартиру,— вяло согласился он.
«В конце концов, продам,— подумал он,— или сдам, как только батя яснее обозначит свою позицию по вопросам жизни и смерти».
— Но уговор. Соседям ни слова, потому что они получают денег меньше, — заговорщически сказал Боря.
Так в конце тоннеля показался свет. Но кто сказал, что это не фары встречного поезда?
Выписываться Боря повел Олежку за руку. Паспортный стол был закрыт на обед. Однако небольшой суммы денег оказалось достаточно, чтобы начальник, не поперхнувшись быстрорастворимым супчиком в пластиковой банке, оформил Боре все как надо. Вот она была — и нету, как философски рассудил поэт-песенник.
Через сорок минут Боря швартовал свою красную «копейку» около паспортного стола, к которому была приписана квартирка на Краснобогатырской. Через семь минут, в течение которых Гаврилов пил пиво, томясь перед обшитой дерматином дверью, поглотившей Борю, риэлтор вернулся помахивая паспортами Гаврилова и гавриловского папы, где уже лилово дымился новенький штампик прописки.
— Машину я тебе на завтра заказал,— сказал Боря, высаживая еще через сорок минут Гаврилова перед подъездом на Арбате.
— Какую машину? — не въехал Олежка.
— Переезжать будешь, да?
Когда я на следующее утро перешагнул порог гавриловской квартиры (он позвонил в полночь, рыдая, что сходит с ума), то застал безумного папу в фекалиях на койке, холодильник с яйцами в ячейках (яичница — это было единственное блюдо, которое освоил Гаврилов) и самого Олежку, любовно складывающего свои костюмы в кожаный чемодан. Через полчаса в комнату как метеор ворвалась Ляля (я позвонил ей в пятнадцать минут первого, рыдая, что схожу с ума). За Лялей бежала ее домработница с мужем. Нас с Гавриловым выставили на кухню, а в комнате послышался свист не то цунами, ни то поспешных сборов. Через десять минут на кухню в кресле-качалке вывезли чистенького, благоухающего парфюмом папу с безумным взглядом товарища Ульянова. Сходство дополняла чистая парусиновая кепка, неизвестно откуда взявшаяся.
— Экипаж «Союз—Аполлона» к стыковке готов,— отсалютовал папа и тут же заснул.
К моменту, когда внизу загудел грузовик, все вещи были запакованы, перевязаны веревками и обклеены скотчем.
Вещи грузили полчаса. Ляля командовала погрузкой, как Руцкой обороной Белого дома.
— Это в мою машину,— сказала она, глядя на ополоумевшего от скорости событий Гаврилова.
Вечером мы сидели в квартирке на Краснобогатырской. Папа в чистом памперсе спал на единственной собранной кровати. Гавриловские костюмы висели на гвозде, вбитом в стенку. А Ляля выставляла на кухонный стол содержимое своей сумки, на которую мы сразу не обратили внимания: салат оливье, запеченный окорок, запотевшую бутылку водки, банку консервированных огурцов, «Докторскую» и «Виолу» в нарезке.
— Ляля, позвольте выпить за вас,— измученным голосом сказал Гаврилов, призывно глядя на мою бывшую жену.— А когда же деньги? — уже осмысленно спросил он.
Ни во время выписки, ни во время переезда Боря ни словом не обмолвился о деньгах.
Бросились звонить Боре, но тот на позывные не откликался.
Риэлтор возник на следующий день и на сакраментальный вопрос «где деньги?» ответил банально: «Какие?»
— Как какие? — взревел Олежка, чувствуя, как классовая ненависть поднимается в его груди, словно столбик ртути в термометре.— Две штуки, обещанные хозяином!
— Обещать не значит жениться,— раздумчиво пояснил Боря.
Разговор с хозяином квартиры ни к чему не привел.
— А почему вы не позвонили мне сразу же? — поинтересовался обладатель апартаментов на Арбате.
Гаврилов забулькал что-то невразумительное. Типа что, дескать, был договор не вводить в курс дела соседей, а телефон стоит в прихожей, поэтому возможности звонить из коридора не было. А с работы неудобно, потому что неудобно.
— И что? — поинтересовался бархатный голос на том конце трубки.
— Я бы хотел получить деньги,— уже с вызовом сказал Гаврилов.
— Я собирался заплатить за эту квартиру 120 тысяч, и я их заплатил. Мне неинтересно, кому они были заплачены и не положил ли риэлтор две штуки в карман. О’кей?
Тут папа заагукал со своей койки что-то непереводимое. И Гаврилов автоматически потянулся за памперсом.
Но последний удар ждал Гаврилова во дворе.
Он стоял в задумчивости, озирая дом из кирпича рвотного цвета, в котором очутился, как услышал звонкие детские крики. «Папа! папа!» Голоса все приближались. Повернув голову, Гаврилов увидел собственных близняшек Колю и Мишу, которые бежали от песочницы, протягивая к нему ручонки, и ласковое лицо тещи:
— Навестить приехал, Олеженька?
Господи, ну конечно же. Это был тот самый дом, где жила теща и куда бывшая жена на выходные скидывала детей.

ИВАН ШТРАУХ

Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK