Наверх
22 ноября 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2002 года: "Обрыв"

Что касается благодарности, то с ней дело обстоит как-то не очень, а вот опытом нашим народы мира и впрямь пользовались, и на те же грабли старались не наступать. Удивительно при этом, что сама Россия склонна к своему опыту относиться с поразительным легкомыслием. Закрадывается даже подозрение, что неисправен сам механизм его передачи от поколения к поколению.Молодость мира

Собственно, сломали этот механизм большевики, как только пришли к власти: для строительства «прекрасного нового мира» им нужно было как можно радикальнее выкорчевать и материальные, и духовные основы мира старого. Жизнь должна была начаться с чистого листа, и никакому прежнему опыту в ней просто не оставалось места.
Дело никак не могло обойтись без продуманного и целенаправленного столкновения поколений: образ героя-пионера Павлика Морозова, донесшего на отца, был очень ярким знаком эпохи. Новая власть откровенно ставила на молодежь и стремилась вырвать ее из-под влияния старших поколений (которое заведомо предполагалось либо вредным, либо бесполезным), чтобы воспитать по-своему и вывести небывалую в истории породу «нового человека».
Во многих своих частях эта амбициозная программа большевикам удалась: недаром 20-е и начало 30-х годов пропагандистски были сориентированы на молодежь. «Коммунизм — это молодость мира, и его возводить молодым», — писал тогда пролетарский классик. В стране господствовал культ молодого, физически крепкого тела, спорта и техники, комсомола. Причем одним из важнейших заданий, которые партия давала комсомолу, был и разухабистый натиск на религию, то есть опять же на традиции и опыт «отцов», в ней сконцентрированные.
Однако даже такие радикальные режимы, как большевистский, не могут сами оставаться «вечно молодыми»: вожди стареют, а значит, в них рано или поздно просыпается тяга к преемственности и стабильности, им хочется подпереть свою власть некими общественными традициями, восстановить нерачительно порушенные в эпоху «бури и натиска» иерархии (хотя бы и такие простые, как признаваемое всеми культурами уважение младших к старшим).
От культуры до халтуры

Сталинский режим дозрел до такого консервативного отката к середине 30-х годов: к тому времени комсомол очистили от поклонников Троцкого (Лев Давидович был любимцем и знаменем комсомольской молодежи, и Сталин поэтому комсомольцев не очень-то жаловал), затем быстренько бюрократически «построили» всю систему образования, изгнав из нее последние демократические вольности и восстановив иерархическую субординацию. Тогда же плотно занялись отечественной историей, стараясь отыскать в ней достойные и по возможности идеологически не противопоказанные режиму образцы для подражания. А в президиумах высоких собраний замелькали почтенные седины еще «старорежимных» (но лояльных советской власти) профессоров и академиков: физиолога Ивана Павлова, геолога Александра Карпинского, географа Владимира Обручева. Образ мудрого старика-профессора, передающего свой опыт молодежи, появился в советском предвоенном кино.
То есть механизм преемственности, разрушенный революцией, как бы восстанавливался: старикам вернули почет и уважение, их опыт признали ценным, а молодежь ориентировали на подражание им.
Но в том-то и дело, что это было «как бы» восстановление традиций. В реальности строилась благообразная декорация, под прикрытием которой шел теперь уже не тотальный погром, а более тонкая работа по промыванию мозгов, связанная и с фальсификацией отечественной истории, и с беззастенчивым утверждением русско-советских приоритетов во всех без исключения сферах науки и техники, и вообще с воспитанием в «новом человеке» чувства превосходства над всем остальным миром. Выходило так, что вся мировая история совершалась только для того, чтобы в России в 1917 году победили большевики — подлинные наследники всех материальных и духовных богатств человечества.
У настоящих «отцов», которые успели пожить до революции, была в головах более скромная и трезвая картина места и значения России в мире, но «отцы» в массе своей предпочитали об этом помалкивать — в том числе и ради безопасности детей, которым так или иначе приходилось адаптироваться к жизни в фальсифицированном мире. Общественная цена правды резко упала, хотя можно сказать и наоборот: правда стала для большинства слишком дорога (в смысле — смертельно опасна).
То есть цепочка, по которой от поколения к поколению передается человеческий опыт, была порвана, а вместо нее была создана некая псевдокоммуникация, транслирующая по всем каналам официальную ложь.
Помимо глобальных общественно-исторических, разрушение механизма передачи человеческого опыта имело и чисто бытовые измерения. Одно, впрочем, вытекало из другого и вело в конечном счете к деградации всей сферы существования.
Ну как, к примеру, крестьянин в эпоху коллективизации мог передавать детям свой профессиональный опыт: когда сеять, когда жать, чем скотину кормить — если весь этот опыт перечеркивался «указивками» многообразных «уполномоченных», «политотделов» и прочего над крестьянином начальства, взявшегося руководить селом «по науке»?
Или как инженер старой дореволюционной школы мог делиться опытом с молодежью, если партия требовала «давай-давай!» и плевать хотела на все строительные нормы и технику безопасности? Если в стране не хватает цемента, значит, будем строить на коровьем дерьме, а всякий, кому это не по нраву, будет объявлен вредителем.
Советская Россия гордо называла себя «республикой Труда», а между тем культура квалифицированного труда в ней вымирала, заменяясь халтурой и «туфтой». И мало-помалу от поколения к поколению стали передаваться именно эти навыки, благо чуть ли не полстраны прошло школу подневольного лагерного труда.
Новый поворот

Практика сталкивания лбами поколений использовалась правящим режимом не раз: если в последние годы жизни Сталина молодежь скрутили почти что в бараний рог (школьников одели в гимнастерки, ввели раздельное обучение и вообще всячески муштровали), то Хрущев в эпоху «оттепели» снова выдвинул ее на передний край — чтобы боролась с забронзовевшими отцами, засильем бюрократизма и мрачным наследием «культа личности». Во власть ее, правда, не пустили, но энтузиазм расчетливо использовали — на целине и на всевозможных «комсомольских стройках».
При Брежневе к власти снова вернулись старики и, соответственно, в стране развернулось «ветеранское» движение, пошла эпоха пышных военных юбилеев, а молодежь стали буквально закармливать военно-героическим опытом отцов, причем делалось это так казенно и фальшиво, что подлинную народную память о войне едва не скомпрометировали окончательно и бесповоротно. При этом всякий другой опыт, кроме военного, почему-то не очень ценился. Ну разве что очень настойчиво звучал лейтмотив такого примерно смысла: дескать, в ваши годы мы были голы и босы, а у вас теперь все есть, так что цените благополучие, которое мы для вас устроили. Однако опыт родительской жизни в полной нищете и ничтожестве никогда не интересует поколения, родившиеся в относительно благополучные времена: молодежи негде его применить.
И вот десять с небольшим лет назад история снова совершила крутой поворот руля, очень резко разведя поколения. Произошла вещь, чрезвычайно обидная для самолюбия абсолютного большинства старших поколений: так обстоятельства сложились, что им оказалось абсолютно нечего передать молодежи — ни материального капитала (его съела инфляция), ни символического (то есть человеческого опыта жизни). Или к передаче могли быть предъявлены того рода капиталы и того свойства опыт, которые не столько помогали, сколько мешали молодежи осваивать новую реальность.
Бывший советский человек жил жизнью в чем-то очень простой, а в чем-то невероятно сложной, почти изнурительной. Не то чтобы режим (особенно в последние свои маразматические годы) слишком много от него требовал, но он и мало что давал: все, что превышало уровень благопристойной нищеты, добывалось не столько тяжким трудом, сколько специфическим «умением жить».
К тому же советская жизнь была во многом жизнью вне правового поля и регламентировалась главным образом неписаными законами. Человек постоянно играл в кошки-мышки с государством, а для этого надо было с детства постигать нигде не объявленные правила игры. Тут и шел обмен опытом между поколениями: старшие наставляли младших в науке лицемерия и двоемыслия, учили их различать, к каким требованиям государства следует относиться серьезно, а какие можно обойти. В сфере действия этих неписаных законов, например, библейская заповедь «не укради» лишалась своего абсолютного смысла: своровать кошелек из кармана у коллеги было делом предосудительным, а вот украсть («вынести») вместе с тем же коллегой штуку мануфактуры с фабрики или вывезти с колхозной фермы грузовик комбикорма для нужд личного хозяйства — далеко не всегда.
В новой капиталистической реальности этот советский опыт не то чтобы вовсе не потребовался — напротив, в первые годы смуты люди действовали в строгом с ним соответствии и страна разворовывалась, можно сказать, в ураганном режиме. Но когда социалистическое наследство было стихийно перераспределено и пришла нужда строить что-то взамен, значимость этого опыта резко упала.
Ну вот была, скажем, такая совершенно таинственная и загадочная сфера жизни, как советская торговля. Что это такое было, юному поколению уже не расскажешь, а старшие поколения запомнили навсегда. Последним и наименее уважаемым человеком здесь был обычный покупатель «с улицы», имевший наглость чего-то хотеть и требовать от советских продавцов, утомленных сложными процедурами перераспределения «дефицита». Надо было видеть их лица осенью 1991 года, когда магазины стояли пустыми — без товаров и без покупателей. На лицах этих написано было удовлетворение: наконец-то никого, и можно отдохнуть!
И каким же образом, а главное — для чего может быть передан современной молодежи, которой теперь много в торговле, такого рода опыт? Между тем он продолжает передаваться и вполне «совковых» магазинов на пространстве России немало. Другое дело, что кончают они, как правило, плохо.
А ведь почти всякая сфера деятельности имела в советские времена подобную «специфичность». Волей-неволей, но ею буквально пропитывались миллионы людей, и, значит, опыт, хранителями которого они являются, катастрофически опасен для нового поколения. Такой вот печальный парадокс: механизм преемственности, который всегда был основой поступательного развития общества, на каком-то этапе оказывается его тормозом.
Мораль тут простая: стоит один раз сломать отлаженную веками систему взаимодействия поколений, стоит один раз сфальсифицировать заложенную в ней программу, и она еще долго — может быть, не одну сотню лет — будет работать неустойчиво.
Тоталитарный ренессанс

А теперь вернемся к тому, с чего начали: к трагическому и страшному опыту жизни при тоталитарном строе, который Россия, похоже, начинает легкомысленно забывать.
Вот, казалось бы, народ, перенесший этакое, переживший настоящую антропологическую катастрофу, потерявший в ХХ веке по вине коммунистов не менее сотни миллионов человеческих жизней, должен на генетическом уровне испытывать страх повторения беды и безошибочное отторжение всего, хоть отдаленно напоминающего тоталитарные порядки. Именно эти страх и отторжение и должны были бы передаваться от старших к младшим, быть самой ценной (раз другие, скорее, вредны) основой межпоколенческой коммуникации.
На деле этого не происходит, и у молодежи нет никакого иммунитета к тоталитарным идеям — хоть радикально левого, хоть радикально правого толка. В России сейчас великое множество и нацистских, и левацких молодежных организаций: быть нацистом или «левым» стало чрезвычайно модно. Появляются и противоестественные «клоны» советского комсомола — вроде пресловутых «Идущих вместе».
Ответственность за весь этот неожиданный тоталитарный ренессанс несет прежде всего старшее поколение. Когда в годы перестройки на нас обрушился вал разоблачений коммунистического периода истории, большинство малодушно предпочли не соотносить совершенные в прошлом преступления со своей отдельной жизнью: мы, дескать, люди маленькие, жили как все, к начальственным разборкам касательства не имели, и вины на нас никакой нет. Совесть наша, короче говоря, спокойна.
Такую позицию, конечно, можно по-человечески понять: с одной стороны, есть некий «болевой порог» для деструктивной информации, а преступления в советские годы совершались властью столь чудовищные, что в отдельное человеческое сознание не вмещались. С другой стороны, душевно открыться всей этой непереносимой правде означало практически зачеркнуть многие смыслы своей прежней жизни. Человек просто по природе своей не может (и не должен) признавать свою и близких жизнь прошедшей напрасно. А тут надо было именно это сделать — или (что является единственно достойным выходом из заведомо недостойной ситуации) испытать к прошлому чувство глубокого отвращения, а затем и покаяния, то есть на личностном уровне усвоить тяжелый исторический урок. А потом, как и полагается в нормальном обществе, передать его смысл детям.
Однако волна разоблачений сошла в считанных два-три года, очень скоро общественность и пресса потеряли к ним всякий интерес, чем широким массам как бы дан был успокаивающий сигнал: «Следствие закончено. Забудьте». Уже в 1994 году вернувшийся в Россию Солженицын выглядел в глазах популярной прессы безобидным чудаком, зачем-то поминающим старое. Вся энергия СМИ направилась на разоблачение и впрямь неприглядной современности. Однако при этом как-то так ловко из общественного сознания устранялась мысль о том, что нынешние российские безобразия — прямое следствие семидесятилетнего правления коммунистов. В недавнем прошлом, напротив, стали усиленно искать «светлые страницы». То есть пошла какая-то вторичная фальсификация истории, и она оказалась очень по сердцу ностальгирующему по прошлому населению.
Если вспомнить и сравнить, то в послевоенной Германии наследие нацизма выкорчевывалось основательно и последовательно, и были задействованы все рычаги — административные, экономические, пропагандистские. В итоге нация нашла в себе мужество всерьез покаяться и выздороветь. А главное — она навсегда запомнила, что такое тоталитаризм, и в новых поколениях там целенаправленно воспитывалось сознательное чувство отторжения тоталитарных идей. То есть горький опыт был стопроцентно использован.
Сколько же еще такого горького опыта надо нахлебаться нам, чтобы мы научились его ценить?

АЛЕКСАНДР АГЕЕВ

Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK