Наверх
14 декабря 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2006 года: "Пепел Парижа"

В Париже и окрестностях опять жгут автобусы. Как и год назад, во время арабских бунтов. Полиция и глава МВД Саркози наготове. Но по большому счету проблему за год решить было невозможно.Вид с тротуара
Даже на велосипеде в Париже можно совершить путешествие по разным странам, уверенно обосновавшимся в черте города. Возьмешь немного в сторону от Больших бульваров — окажешься в Индии: запах тлеющего сандала, карри и мускуса приятно щекочет нос. Минуешь кладбище Пер-Лашез, и скоро попадешь в китайский квартал Бельвиль: магазины с сугубо пекинским набором товаров. Бойкие и разговорчивые продавщицы-китаянки. Центры ушу и прочих боевых искусств. Дедушки на лавочках с непроницаемыми лицами, на которых можно прочесть лишь мудрость изречений Конфуция. В день президентских выборов весь квартал голосует за Ширака.

Спускаешься с Монмартра — и оказываешься в Магрибе: толчея бурнусов и фесок, запахи кус-куса и мешуи…

Неподалеку, в 18-м округе, в Шато Руж находится продуктовый рынок. Здесь можно купить маниоку, батат, пальмовое масло, гомбо — все то, чем привыкли питаться люди в Африке. Но Шато Руж — не рынок экзотических товаров, а гетто в сердце Парижа, ставшее воротами во французскую жизнь для многих поколений иммигрантов.

В начале ХХ века здесь селилась европейская «лимита» — устроившиеся работать на парижских заводах поляки, итальянцы, испанцы и португальцы. После Второй мировой войны приехали магрибцы, привлеченные правительством на черные работы по восстановлению Франции. Потом к ним присоединились жители Берега Слоновой Кости, Мали, Нигера, Бенина и Сенегала. А в 80-е хлынул новый поток: обитатели бывших колониальных владений Ее Величества: нигерийцы, ганцы, пакистанцы и шриланкийцы.

Коктейль разбавили беженцы из Сербии и Хорватии… Сегодня в районе Шато Руж проживают люди приблизительно сорока национальностей. Свою Вавилонскую башню они пытаются построить на манер Эйфелевой.

В какой-то момент забываешь, что ты в Париже, а не на рынке в Западной Африке. Торговки одеты все в те же традиционные бубу и так же словоохотливы, как у себя дома: годы жизни в Париже не сделали их сдержанно-суховатыми в беседе с иностранцами, как принято у настоящих французов.

Гвинейка Фофана говорит: «Вовсе мне не нравится, что мои дети растут между площадью Леон, где торгуют крэком и прочей наркотой, и проститутками на улице Мирха… Африканские семьи живут в комнатах по 12 квадратных метров — но жилья дешевле не найти! Отсюда не вырвешься! А так хотелось бы сбежать! Ну хотя бы для того, чтобы за десять лет жизни в Париже почувствовать, что ты — во Франции!» — и хохочет с чисто африканским добродушием и покорностью судьбе…

Можно, конечно, расселить Шато Руж и тлеющие от социальных комплексов пригороды, но сразу же — другая проблема: французы как-то не очень стремятся жить рядом со своими согражданами иной культуры. Интерес француза к бывшим колониям ограничивается в основном поеданием кус-куса в марокканском ресторане и отдыхом по льготным ценам в Club Med…

Основная претензия французов к афрофранцузам: не желают работать и не хотят интегрироваться в нашу культуру. Контрпретензия афрофранцузов к согражданам: позволили нам жить, но не хотят нас принять такими как есть. Например, на работу в аптеки, в парфюмерные магазины и всюду, где важна «работа с клиентами», девушек-арабок и африканок берут с трудом, они-де «нечистоплотны». Разумеется, отказ поступает в иной, вполне корректной форме…

Французы горды собой и своей страной — это признак национального характера. Как итальянцы в глубине души все-таки продолжают считать себя наследниками Древнего Рима, так и современные французы уверены в том, что впервые в истории человечества научили мир демократии и принесли Европе идеи Просвещения, пусть и на штыках армии Наполеона.

В современной же Франции основной принцип существования сводится к простой формуле «а мне так удобно!». В личной жизни, как и в международной политике, после всех демаршей французы всегда остаются с теми, кто гарантирует им соблюдение этой формулы.

В отличие от москвича, парижанин никогда не позволит себе произнести вслух: «Понаехали тут всякие…» Такое можно услышать разве что в провинции, хотя «понаехавших» там нет. Зато французская провинция охотно голосует за своего «Жирика» — Ле Пена. Как, скажем, голосует австрийская деревня — за Хайгера, а терпеливые голландцы легко поднимали руки за покойного «голубого» Пима. Все кандидаты-«националисты» становятся популярными лишь потому, что произносят вслух то, о чем большинство европейцев шепчется на кухне.

Правые и левые — эти «кошки» и «собаки» французского политического зверинца — в критический момент забывают о всех принципиальных разногласиях и сливаются в предвыборном экстазе только ради того, чтобы не пустить французского «Владимира Вольфовича» в Елисейский дворец.

Национальное собрание Франции, в отличие от бессловесной Госдумы РФ, реально вершит судьбы страны. Но среди трех сотен депутатов нет НИ ОДНОГО небелого, пардон, афрофранцуза.

Зато Марианну в ее фригийском колпаке теперь изображают не только белокурой, но и черной, и желтой, и вообще не пойми какой, но явно арабкой.

Картинка из вагона
Скоростной поезд Париж—Ирун летит в ночном мраке в сторону испанской границы. Я пытаюсь поудобнее устроиться на сиденье и как-то заснуть… Мои попутчики — крепкие парни с рюкзаками и девушки-студентки. Все делают примерно то же, что и я, но поспать никак не получается: в тамбуре веселятся афрофранцузы. В пятнадцатый раз мы прослушиваем французский рэп — песенку про то, что «ты — мой брат, и я твой брат». Ребята пританцовывают, курят и попивают из бутылки дешевое розовое вино. Им хорошо и весело!

По вагону пробегает маленький человечек в серой форме — контролер. Молодежь в тамбуре слегка убавляет звук в магнитофоне, прячет бутылку за спину и бросает окурки рядом с надписью «Курить запрещено!».

Обычно строгий представитель власти неловко, бочком проскальзывает в соседний вагон: даже в фуражке он едва достигает плеча дюжего черного парня. Билетов он у них даже не спрашивает…

Мои попутчики продолжают делать вид, что «все нормально». Кто-то усиленно изучает книгу, не переворачивая страниц. Кто-то просто сидит, закрыв глаза, или пристально вглядывается в собственное отражение в темном окне. Им неуютно, спать хочется, но приструнить шпану еще страшнее: это же расизм! А обвинение в расизме всякого француза пугает настолько, что лишает разума и воли.

Как стать французом
Самой простой способ — жениться или выйти замуж. Желательно по любви. Все остальные пути мучительны и долги, особенно для россиян и прочих уроженцев СНГ. Честных, но бедных. «Состоятельных русских» Франция приветствует так же, как и в 1921 году!

А вот для выходцев из бывших французских колоний и стран Азии вход в город, который «стоит мессы» почти свободный.

Еще десять лет назад ходатайствовавшего о получении ПМЖ во Франции или французского гражданства отправляли сначала на медкомиссию. Потом в префектуре ставили печать — право жить во Франции. Больше твоя судьба никого не волновала. Теперь настали иные времена. Французская Республика принимает до 100 тыс. иммигрантов в год. Для того чтобы пользоваться теми же правами, что и французы, сначала отправляешься в полицейский комиссариат. Все вежливы и приветливы, хотя часа три стоишь в очереди. Получаешь зеленую бумажку с собственным портретом, дающую право работать во Франции. Через три месяца предстоит визит в центральную префектуру, что рядом с собором Парижской Богоматери. Туда на собеседование можно быстро пройти через все «звенелки», а можно и помокнуть несколько часов под дождем с твоими будущими новыми согражданами из Африки, Азии и Латинской Америки — это уж как повезет. Но если очень нужно, придется потерпеть.

Наконец назначается последний срок — выдача вожделенного документа. Происходит это в районной префектуре по месту проживания. К моменту явки в префектуру покупаешь специальные гербовые марки за 200 евро. Наклеиваешь на «приглашение»… Прежде всего тебе показывают ролик о Франции, ее моральных ценностях и о том, как власти заботятся об интеграции иммигрантов во французскую культуру… Обретшие новую родину счастливцы, как во Дворце пионеров, бесплатно занимаются языком, спортом и прочими полезными вещами. Мне сразу хочется записаться во все кружки и «в кружок по фото тоже».

Потом как на призывной комиссии в военкомате: рост, вес, окулист, рентген. Краткая беседа с врачом: «Стрессы есть? На что жалуемся?» Сведения о тебе вводят в компьютер, а в ходе непринужденной беседы по анкетным данным заодно проверяют знание языка и даже выставляют оценку. Предлагают подписать договор с правительством о том, что ты согласен участвовать в процессе интеграции во французскую жизнь… И выдают контракт — по виду такой не стыдно повесить в конторе на стенку, чтобы производить впечатление на клиентов.

По ходу дела Франция действительно меняется… Вернее, ее меняют «пассионарные нации», плотно обосновавшиеся здесь. И могут изменить вскоре до неузнаваемости… Верить ли тут простодушному Кандиду, говорившему: «Все к лучшему в этом лучшем из миров»?

Нефранцузский говорок
Когда барон Осман снес средневековый Париж и проложил широкие бульвары, на которых не только приятно любоваться величественными перспективами, но и удобно в случае чего палить прямой наводкой из пушек по баррикадам, он изменил этим французскую жизнь. Парижские типовые дома той эпохи — шестиэтажные «османки», которые так восхищают приезжих, четко делили слои населения по этажам: на первом — шляпная мастерская или ателье модистки. Второй отдан дамам полусвета или содержанкам буржуа: для того чтобы можно было незаметно выпустить «милого друга» в момент неожиданного визита «спонсора», был даже предусмотрен запасной выход. Выше — квартиры для богатых. Чердак, то есть та самая романтическая мансарда, — для прислуги и нищей богемы. Сегодня обзавестись квартирой в «османке» непросто: съемного жилья в «приличных» городских кварталах не хватает, и обойдется это не меньше тысячи евро в месяц. Купить — до полумиллиона. Не всякий француз способен на это… А вот русские, точнее «новые русские» и их нефтедолларовые собратья — арабские шейхи, делают это не задумываясь…

Когда 60 лет назад правительство стало приглашать выходцев из бывших колоний на те работы, которые не хотели выполнять французы, вся арабо-африканская «лимита» стала селиться в Париже кучно и подальше от парижан, для которых «приглашенные», будучи де-юре согражданами, де-факто остаются людьми иной культуры. Это не случайно: французы мало интересуется иными культурами и мирами: можно прекрасно говорить на их языке, и лучше их самих знать литературу, историю и искусство Франции, но, услышав от вас впервые в жизни подробное изложение творческой биографии, к примеру, Жорж Санд, скорее всего, получите в ответ: «Странный у вас акцент какой-то… Вы, собственно, откуда будете?» Впрочем, за то, что так хорошо осведомлены о нашей культуре — плюс!

Из 250 000 выходцев из африканских стран 80% осели в Париже и его пригородах официально. Религиозной принадлежностью вновь прибывших никто не интересуется, ведь это страна свободы вероисповедания и тотального гуманизма!

Число нелегальных иммигрантов, в том числе из СНГ, неизвестно. Весь этот «четвертый Интернационал» никто не считает нужным пересчитывать. Достаточно увидеть полицейскую облаву возле Эйфелевой башни, когда толпа торговцев ее сувенирными копиями разбегается, и становится ясно, что счет им во французской столице, как и в Москве, идет уже не на тысячи… Сувенирами и прочими шарфиками торгуют те, кому совсем не повезло: другие трудятся в подпольных цехах, толкают наркоту или сбивают на панели цены парижского профсоюза проституток.

На Западе сложился стереотип: иммигранты — лучшие люди своей страны. Те, «кто нашел в себе силы бороться за лучшую жизнь». И действительно, в Африке вся родня завидует тем, кто устроился в Европе. В силу клановых традиций и семейных связей арабы и африканцы начинают «перетаскивать» к себе своих многочисленных двоюродных и троюродных братьев, сестер, дядюшек и тетушек. Существует вполне легальная форма: «воссоединение семей». Жену — к мужу. Детей — к родителям. И так далее… Всех — во Францию! Но в Африке, как и в России, за определенную мзду нарисуют любую справку о родственной принадлежности и выдадут любой приходный чек…

При этом Франция — не самое лучшее место для иммиграции. Попытка говорить, а не обмениваться дежурными фразами вызывает у французов, как и у большинства западных людей, лишь подозрение: «Что это ему от меня понадобилось?» Два года я хожу в булочную напротив нашего дома, но единственное, чего добился в общении с пожилой и опрятной булочницей, это ежедневное повторение триединой формулы «Бонжур-мерси-оревуар». Зато я знаю все про родной город и всех родственников тунисца-зеленщика по соседству с булочной… А филиппинка — хозяйка химчистки — дарит нам на Рождество веер.

И на той же улице — надпись на стене по-русски: «Бей арабов!» Правда, анонимный автор граффити спасать Францию не призывает.

Разноплеменный отряд иммигрантов во Франции объединен в некое тайное братство «французских нефранцузов». О чем же они говорят между собой? О доме покинутом — больше, чем о новом. Лейтмотив откровений парижских иммигрантов разного цвета кожи, вероисповедания и социального положения — «Возвращаться больше некуда».

Мухаммед, водитель «Голубого такси», работает по двенадцать часов в день. Понятие оплаченного отпуска для него не существует. «Когда уже совсем сил нет баранку крутить — дома на диване отлеживаюсь… Знаете, месье, я все чаще вспоминаю свою молодость. Тогда у нас с помощью вашей страны строили социализм. Я учился в институте, знал, что буду работать инженером-нефтяником. А по субботам мы ездили на взморье — в дискотеку в Сиди Фердж. Теперь у нас дома совсем плохо: некогда национализированную при президенте Хуари Бумедьене «нефтянку» скупили американцы… Молодежи деваться некуда: даже учеба не дает гарантии работы… Когда нет перспектив нормальной жизни, вместо них появляются идеи. Тут-то и возникают братья-исламисты. Объясняют доходчиво, кто виноват, дают в руки автомат или привешивают к поясу взрывчатку. Мне жаль нашу молодежь. У моего поколения были надежды. А у нее — никаких. Все у нас развалилось — возвращаться уже некуда… С вас 50 евро, месье».

Картинка из метро
Метро для «среднего парижанина» — неотъемлемая часть повседневной жизни. Здесь так и говорят: «Метро—було—додо», то есть «В метро, на работу и спать». Вагоны переполнены дважды в сутки: утром, когда «метро—було», и вечером, когда «було—додо». Утром в метро — французы, днем — афрофранцузы. Вечером — снова французы. Утром все «досыпают», вечером — читают газеты. Мест старикам никто и никогда не уступает. Это не принято: каждый оберегает свою индивидуальность, а значит, и сидячее место.

В толчее работают воровки-карманницы: албанки и румынки. Моя русская знакомая заметила, как в сумочку ее соседки тянется худенькая ручка… Предупредила хозяйку сумочки. Девчонка выскользнула на остановке… Ровно через пять минут на переходе между станциями ее окружили пять юных албанок: одна лезла в сумку, другая дергала за пальто, третья хватала за руки… Пока моя русская, оторопев от наглости, орала на девочек русским «семистопным ямбом», все шли мимо… Одна из девочек подскочила и заехала кулачком в глаз… Потерпевшая опомнилась, перешла на французский: тут же кто-то остановился и наконец вмешался.

Про тех, кто еще не понял

Говорят, во Франции — социализм. Наверное, с тем самым «человеческим лицом», что располосовали траки советских танков в Праге в 1968 году. Что касается уничтоженной в России социальной сферы, то это похоже на правду: обучение в университетах — бесплатное. Медицинская помощь, если есть страховка, тоже.

Социализм во Франции — это привычка во всем полагаться на соответствующие госорганы. Это делает жизнь относительно спокойной, но судьба твоя здесь никого особо не интересует, даже соседей. Тут за солью к другу не ходят и на чай к себе не зовут… Тем более иммигрантов.

«Там с тобой никто не хочет разговаривать. С ними, как это, ну как со стеной», — говорит мой французский друг, театральный режиссер, и для большей убедительности бьет кулаком о стенку своей московской кухни — в Париже у него жилья нет. Он уехал в Россию, похоже, надолго. Здесь есть разговоры, театр, творчество, без которых он, коренной француз, больше не смог жить во Франции.

«Дай!» — стало лейтмотивом настроений не только афрофранцузов, но и вполне благополучных «белых» французов. А дать-то особенно уже и нечего: все уже давно распределено, а производство ради сверхприбылей при низких зарплатах и отсутствия профсоюзов методично выводится за пределы страны. А с другой стороны, в силу инерции политического мышления, продолжают принимать тысячами иммигрантов на неквалифицированные и низкооплачиваемые работы. Сколько же во Франции должно быть бензоколонок, прачечных и городских помоек, чтобы обеспечить работой население всего третьего мира?

Картинка с моря
Мадам Папийон в нормандском городке Банфлер владеет двумя сейнерами. Добродушная, приветливая женщина. Мы стоим на пирсе и ждем от Министерства морского флота разрешения выйти в море на одном из ее судов. В последний момент выясняется, что его не дали… Сейнер уходит на лов без нас. Мадам Папийон ругает всех чиновников: ей так хотелось, чтобы мы вышли в море с ее сыном-капитаном. Потом разговор как-то переходит на телевидение.

— Я тут репортаж видела… Представляете, у нас в Париже есть бездомные дети!

— Мадам, это дети афрофранцузов? — я явно нарываюсь на обвинение в расизме.

— Какая разница! Это же дети!!!

Мадам Папийон — совсем не расистка, но ей даже не приходит в голову, что часть выручки от улова можно отправить в какой-нибудь приют. О бездомных и сиротах должно позаботиться государство, соответствующие органы власти. Так думает большинство, недаром же здесь говорят: «Если тебе так жалко нищего на улице, то не откупайся от него милостыней — просто пригласи его к себе домой пожить…»

Получив место, молодой человек во Франции сначала спрашивает: «А какие у меня будут привилегии?», а потом уж интересуется, что будет делать на своей новой работе. Если работник не справляется, не выдает отличных результатов, то вместо того чтобы отправить поучиться, его просто понизят в должности или доведут до того, что сам уволится.

Уволившись, можно написать донос на бывшее руководство. Мол, «не могу молчать!» Задача: довести дело до суда, получить денежную компенсацию…

«Пусть деньги платят! Бабки гоните», — вторит в телерепортаже таким писакам африканский подросток — поджигатель машин.

Болезнь французского общества состоит в том, что оно не говорит о своих болезнях. Журналисты бросаются описывать в деталях «отдельный случай», уже после того, как он произошел. Пресса не пишет о назревающих проблемах, телевидение не снимает острых репортажей «про себя» — только «про них». То есть про нас и нам подобных…

Очень немногие французы говорят о проблемах своей страны даже с друзьями. Если говорят, то помочь может только государство и отлаженная система управления.

Французское общество, как всякое западное, четко поделено на категории: на невидимых миру «руководителей процесса», которые назначают отстаивать свои интересы «кукловодов» самоуверенных и самодовольных буржуа, с всегда немного откинутой назад головой, поджатой нижней губой и презрительным взглядом. Эти давно уже поняли, как использовать в своих личных интересах общество. Но еще не поняли, что задул легкий, незаметный ветерок… Горе тем, кто не чувствует ветер перемен.

На низшей ступеньке иерархии примостились афрофранцузы: они уже захватили плацдарм.

Между этими полюсами расположился средний слой. Он пользуется социальной защитой и оплаченным отпуском, исправно платит налоги, а больше всего в жизни боится потерять работу, то есть свой социальный статус. Вот эти пока «так ничего и не поняли» — ни про себя, ни про то, что происходит вокруг.

Рядовой француз оплачивает пособия по безработице и содержит многочисленное потомство афрофранцузов, которые, согласно статистике, в этом году поправили показатель рождаемости в стране, и сверхблагополучных буржуа — их деловые обеды, авиаперелеты, пятизвездочные отели и прочую «культурную программу».

При таком общественном раскладе работать как-то не тянет… пособие по безработице, если ты отработал единожды определенное количество часов, приближается к минимальной зарплате. Прибавить к этому пособие на пятерых детей…

Не всякого «крутые парижские пацаны» возьмут в дело — не каждому в Париже выпадет удача приторговывать наркотиками или сутенерствовать. Разумеется, людям, приехавшим из африканской нищеты во французскую бедность, хочется «подняться» и жить лучше… Первое поколение эмиграции всегда лишь удобрение для детей. Но на такой почве мало что вырастет, пока у детей нет возможности «быть не хуже других», а главное — учиться, чтобы потом иметь право честным трудом пробиться в иной слой…

В «иной слой», французский, им вряд ли удастся прорваться. Свою национальную элиту — врачей, юристов и журналистов — на территории Франции создать им тоже не удастся. Они мало интегрированы во французскую мораль, которую порою просто не могут принять в силу религиозных верований или привычек. А с другой стороны — уже оторваны от своих национальных корней.

Разные слои французского общества, в отличие от Америки или Канады, не перемешиваются: богатый мальчик ни за что и никогда не женится на Золушке. Девушка из хорошей семьи вряд ли выйдет замуж за сына иммигрантов. Получив платное образование, сын «кукловода в галстуке» женится на девушке своего круга, сделает пару детей и карьеру. Достичь успеха при капитале и семейных связях будет несложно: аппаратчики помогут пристроиться сыну товарища.

Картинка с площади
Август. Вечер выходного дня. Площадь Бастилии. Мой русский приятель с русской же женой тихо катят свои велосипеды: провожают до стоянки такси гостей из Москвы. За столиками открытой веранды кафе попивают расслабившиеся посетители. Напротив — в остервенении лупит ногами по стеклу телефонной будки трясущийся в ломке наркоман-сенегалец. Рядом качается такой же. Тот, который борется с будкой, что-то выкрикивает и в красивом баскетбольном прыжке бьет кулаком по голове русскую парижанку. И немедленно убегает.

Рана пустяковая, но крови много. В кафе полно свидетелей происшедшего, но никто не реагирует. Останавливается юная пара, вызывают полицию. Девушка, как выясняется, украинка, все время твердит: «Ну, почему, почему он это сделал?» «Наверное, его раздражают велосипеды!» — отшучивается по парижской привычке мой приятель. Полицейские, а заодно и «скорая помощь» приезжают мгновенно. В полицейской машине «проводят опознание» — делают почетный круг по кварталу. Тщетно. В это время второй «наркот» качается и что-то выкрикивает. «Может, от греха подальше, этого заберете?» — спрашивает приятель. «Что вы, месье, он же ничего не сделал: мы не можем!»

В «ночи пылающих авто» 2005 года французская власть продемонстрировала свое полное бессилие, а общество — неспособность к самоорганизации. Героями были только пожарные.

SMS от жены из Парижа:

«26 октября, 13:09. Наверное, психушки переполнены — по вагону носится негр с ножиком и кричит: «Я здесь дома! Это моя страна!» Я вышла — от греха подальше».

Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK