Наверх
14 ноября 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2002 года: "Последний дефицит"

У постороннего читателя исследований российского общественного мнения должны, вообще говоря, волосы на голове дыбом вставать: что же это за «общество», где люди до такой степени не верят ни государству, ни церкви, ни прессе, ни бизнесменам, ни политикам, ни друг другу? Что же тогда соединяет полтораста миллионов жителей — голая державная сила? Но помимо официальной вертикали есть еще и бытовая горизонталь — сама жизнь вынуждает людей контактировать: покупать, продавать, договариваться, взаимодействовать. Ясно, что атмосфера взаимного недоверия не может не держать и такие связи в состоянии полупаралича. Видит это все посторонний наблюдатель (например, иностранный инвестор) — и вкладывает свои кровные в какой-нибудь другой стране…Острым глазком

Эх, да разве объяснишь постороннему наблюдателю, какие в душе мы все белые и пушистые, а что у нас на каждом шагу воровство и надувательство — так это тяжкое наследие беспризорного детства?
Впрочем, еще в начале прошлого века замечательный русский философ Василий Васильевич Розанов писал:
«Посмотришь на русского человека острым глазком… Посмотрит он на тебя острым глазком…
И все понятно.
И не надо никаких слов.
Вот чего нельзя с иностранцем».
И в самом деле: российская жизнь на протяжении многих столетий так уж складывалась, что в национальном характере постепенно выковались два необходимых для выживания, взаимодополняющих качества: с одной стороны, недоверие к ближнему и дальнему, а с другой — звериная интуиция, тот самый «острый глазок», о котором писал Розанов.
Посмотрел, короче говоря, русский человек на русского человека острым глазком — и тут же понял, жулик перед ним или не жулик, стоит с ним иметь дело или ни в коем случае нельзя.
Но и по-другому можно прочесть эту ситуацию: посмотрел русский человек на русского человека острым глазком и понял: ба! Да он простак! А простака обвести вокруг пальца — святое дело! Дураков учат! Впредь умнее будет, то есть — недоверчивее.
Представляете, как могут укрепить подобные навыки несколько веков такой «взаимной учебы»?
Но, возразят мне, разве только в России так? Разве пословица «человек человеку волк» впервые записана не на латыни?
Все правильно: сочинили эту пословицу еще в Древнем Риме, а может, и еще раньше, и даже больше можно сказать — горький ее смысл остается справедливым по сей день не только для России. Просто в России эта проблема, как и многие другие, стоит гораздо острее.
Ведь человек человеку волк только в диком первобытном лесу. Чем глубже жизнь цивилизуется, тем больше появляется сфер, где человек может отдохнуть от состояния непрерывной обороны, получить помощь и поддержку других людей, надеяться на их солидарность. Сначала это семья, потом род, потом крестьянская община, потом община религиозная, средневековый цех ремесленников или купеческая гильдия, студенческая корпорация или гвардейский полк — и так вплоть до современных мощных профсоюзов и курьезных кружков по изучению черной и белой магии.
Даже не столь важна была почва, на которой люди объединялись, сколько важно расширение числа «своих», тех, кому человек мог в той или иной степени доверять. А по мере того, как жизнь становилась мобильней и свободней, увеличивалась важность добровольности таких объединений, поскольку вместе с уровнем добровольности увеличивался и уровень взаимного доверия.
В каком полку служили?

История разных стран складывалась по-разному, и от этого очень сильно зависела способность нации к внутренней, независимой от власти самоорганизации, а тем самым — уровень взаимного человеческого доверия.
Скажем, во Франции несколько столетий господствовал абсолютизм, действовала жесткая иерархическая вертикаль и способность французов к неформальному «горизонтальному» взаимодействию была традиционно ниже, чем в Англии, где верховная власть была гораздо мягче, не говоря уже о Соединенных Штатах, которые и по сей день остаются чемпионом по числу и влиятельности самых разных общественных организаций.
С другой стороны, Германия большую часть своей истории представляла собой конгломерат десятков слабых княжеств, и потому горизонтальные связи между людьми были там хорошо развиты — от купеческих гильдий до студенческих корпораций. Все эти обстоятельства, между прочим, оказали очень сильное влияние на характер развития капитализма в этих странах.
Ведь чтобы создать такой простой «капиталистический механизм», как акционерное общество или паевое товарищество, нужно, согласитесь, чтобы их участники друг другу хоть немножко доверяли. Как доверяют друг другу, например, члены одного клуба или выпускники одной закрытой школы — Итона там или Хэрроу.
Бурно и успешно капитализм развивался в Англии и Соединенных Штатах, где уровень общественного доверия был самым высоким, с некоторым запозданием, но зато небывалыми темпами — в Германии после ее объединения при Бисмарке, и куда медленнее — во Франции, где до сих пор большинство крупных корпораций государственные, зато распространен мелкий семейный бизнес.
А русский абсолютизм был еще более свиреп, чем французский. Русская власть предпочитала управлять своими подданными напрямую, без конкуренции, и потому ревниво разрушала любое подобие неформального, не встроенного в государственную структуру сообщества людей. Самый невинный кружок любителей поэзии или философии сразу же попадал под негласный надзор полиции, в университетах очень долгое время запрещались студенческие землячества, на фабриках и заводах — простейшие кассы взаимопомощи, не говоря уже о профсоюзах.
С особой жестокостью преследовались сектанты и, между прочим, как раз из сектантов-старообрядцев происходили наиболее успешные русские купцы и промышленники, даже несмотря на то, что им приходилось платить двойные налоги. Именно в этой среде ценилось — и было таковым — «честное купеческое слово». И понятно почему: гонения со стороны властей сплачивали, уровень доверия среди своих был очень высок, потому и «культура бизнеса», как бы сейчас выразились, была в этой среде на зависть.
Правда, в России сохранялась крестьянская община, где все были «свои» и друг за друга отвечали, но сохранялась она даже и после отмены крепостного права принудительно и была к тому же очень замкнута. Крестьянин, воспитанный в ее традициях, приходя на заработки в город, сразу же оказывался в роли «простака», которому волей-неволей приходилось отращивать «острый глазок», учиться никому не верить и стараться обмануть первым — пока тебя не обманули другие. Когда после Великих Реформ в города хлынули миллионы крестьян, уровень общественной нравственности резко понизился.
Тем не менее общество в России все-таки складывалось, но оно с самого начала было под таким сильным подозрением у власти, что поневоле осознавало себя оппозиционным. То есть власть своими руками насадила очень стойкую традицию недоверия к себе же самой. Потому, кстати, и свергнута была неправдоподобно легко: просто к 1917 году не осталось ни одной общественной силы, для которой она оставалась бы ценностью.
Одно можно сказать в похвалу русской монархии: она хотя бы не лгала своему народу. По той простой причине, что молчала: не считала нужным с народом объясняться.
Советская власть, напротив, была чрезвычайно говорлива — и при этом лгала на каждом шагу. Но ненависть к любому неформальному человеческому объединению от монархии успешно унаследовала: «больше трех не собираться» было неписаной инструкцией для спецслужб на протяжении всех лет ее существования.
Наблюдался и несомненный прогресс: людям не только не давали свободно объединяться, их еще и усиленно разъединяли, насаждая в стране атмосферу всеобщего стукачества и доносительства. «Сфера доверия» сузилась в советскую эпоху до отдельно взятой семьи, но и семью старались разрушить, поощряя детей доносить на родителей, жен — отказываться от репрессированных мужей.
Да советская семья, собственно, и не была настоящей семьей — долгие десятилетия половина страны обитала в общежитиях, вторая половина ютилась в коммуналках, все жили в каком-то смысле «за стеклом», и было это далеко не так весело, как в модном современном телепроекте.
Я уж не говорю о том, что вся публичная жизнь человека — от детского сада до очереди в райсобесе — была одной огромной школой лицемерия, то есть перманентного вранья и притворства.
Словом, помимо ближайших родственников у советского человека оказывалось очень мало людей, которым он мог бы доверять: «с кем служил», «с кем воевал», «с кем сидел», «с кем ходил в горы». То есть те, с кем вместе были пережиты экстремальные ситуации. Хотя и это ни от чего не гарантировало: сослуживцы и боевые друзья, случалось, тоже писали друг на друга доносы.
Стремительное крушение советской власти и разоблачение ее лжи не сделали нашего человека доверчивее: слишком долго в нем воспитывали недоверие и слишком скоро жизнь в постсоветской России превратилась в дикий лес.
Новая власть тоже не снискала народного доверия: не потому, что лгала, а потому, что не смогла выполнять своих обязанностей и допустила полное разложение всего своего аппарата.
Замкнутый круг

Между тем надо было как-то строить новую жизнь, возвращаться в цивилизацию, вставать на естественный — то есть капиталистический — путь развития. Вот тут-то все и спохватились: как-никак капитализм представляет собой, по определению Фридриха фон Хайека, «расширенный порядок человеческого сотрудничества», а по определению другого классика либерализма, Карла Поппера, — «открытое общество».
О каком сотрудничестве, да еще расширенном, о какой открытости можно было говорить, имея основным деятелем бывшего советского человека, приспособленного к жизни в тоталитарном обществе?
Для ведения бизнеса, для установления правового порядка равно необходимы хотя бы некоторая степень доверия между участниками процесса, признание взаимной ответственности за его результат. Крупная капиталистическая фирма для своего успеха в идеале должна стоять как бы на двух ногах: во-первых — на формальном договоре-контракте, во-вторых — на взаимном доверии совладельцев, хозяев и менеджмента, руководства и персонала. Устоит она и на одной, контрактно-правовой опоре, но драйва в таком бизнесе будет немного, а без драйва какой же может быть успех?
Особенностью постсоветской России являлось то, что местный бизнес с рождения хромал на обе ноги. Не было взаимного доверия, и не было привычки исполнять даже подписанные договоры. А власть была слишком слаба, чтобы правовым путем бороться с повальным неисполнением обязательств.
Ведь как развивался бизнес в России? Предположим, семья или узкая группа товарищей, которые «вместе воевали» или «вместе сидели», начинали некое дело. Если им сопутствовал успех, то рано или поздно вставал вопрос о расширении дела, для чего необходимо становилось привлекать к нему чужих — не родственников и соратников, а профессиональных менеджеров или специалистов. И здесь очень многие фирмы вступали в полосу кризиса — либо по причине того, что «чужие» разваливали и растаскивали дело, либо, что случалось чаще, по причине того, что недостаточно компетентные «свои» не доверяли профессиональному менеджменту и связывали его инициативу. Если так обстояли дела внутри фирмы, то что же говорить о ее способности к взаимодействию с другими? Здесь уровень взаимного недоверия повышался многократно, усложняя, даже практически парализуя контакты и союзы, которые сулили взаимную выгоду.
Поэтому в России большинство крупных фирм было создано не «снизу», а «сверху» — на основе передачи кусков государственной собственности в полное или частичное владение специально отобранным (опять же по признаку особого доверия или особой близости к власти) частным лицам. Такие фирмы тоже сталкивались с серьезными внутренними проблемами, но главное — это был не вполне свободный бизнес: государство старалось держать их на коротком поводке.
С другой стороны, государство, в силу своего генетического, от советской власти унаследованного недоверия к бизнесу, постоянно меняло конфигурацию правового поля, в котором он был вынужден действовать. Правила игры менялись с катастрофической быстротой, к ним невозможно было раз и навсегда приспособиться, и предприниматели предпочитали находиться в тени или полутени, что вызывало ответное недоверие государства, и так по кругу.
В итоге самым дефицитным товаром на российском рынке стало доверие — между бизнесом и государством, между бизнесом и населением, да, собственно, между всеми действующими субъектами экономической жизни. Из-за его недостатка сотни миллиардов долларов были вывезены из страны, а десятки миллиардов — похоронены в кубышках и «чулках», поскольку население, несколько раз обманутое, опасалось и опасается нести их в банки. По той же причине в России чрезвычайно дорог кредит и слабо развивается ипотека. Наконец, наблюдая все это, в Россию не торопится вкладывать деньги иностранный инвестор, как ни убеждают его на самом высоком уровне. Слишком здесь вязкая и «непрозрачная» среда, слишком велики оказываются издержки на построение глубоко эшелонированной обороны.
И конечно же, самым катастрофическим образом дефицит доверия сказывается на общественной жизни страны. Формальные общественные организации, действовавшие при советской власти: партия, комсомол, разного рода «добровольные общества» — распались, и никто о них особенно не пожалел, потому что они были частью тоталитарной государственной машины. Но на их месте практически не возникло никаких свободных, не подконтрольных государству ассоциаций людей, из которых складывается гражданское общество, способное стать, в зависимости от ситуации, и сильным оппонентом, и надежной опорой власти.
При коммунистах общество атомизировали принудительно, а сейчас человек выбирает социальное одиночество сам — и потому, что к нему привык, и потому, что никому не верит. А социально одиноким, никому не доверяющим человеком чрезвычайно легко манипулировать: парадоксальным образом он оказывается беззащитен перед лицом особенно наглого вранья — будь то предвыборные посулы политиканов или недобросовестная реклама. Недаром «лохотронщики» всех мастей собирают в России регулярный и щедрый урожай. Они-то знают: никому не верящий человек на самом деле очень хочет хоть во что-то поверить, и ловят его на этом желании.
Ведь если задуматься, то и рекордный рейтинг президента Путина можно осмыслить как своеобразный жест социального отчаяния: кому-то же надо верить! Если Путин сумеет использовать потенциал этого отчаяния для постепенного расширения сферы доверия, он получит шанс войти в российскую историю.

АЛЕКСАНДР АГЕЕВ

Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK