Наверх
23 ноября 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2002 года: "Призраки не умирают"

Портфельный переворот в Государственной думе произвел смятение в умах российских политиков. Некоторым из них показалось, что они стали свидетелями исторического сдвига небывалой мощности. Например, давний соперник коммунистов Владимир Жириновский громогласно провозгласил, что день 3 апреля будет теперь отмечаться, как праздник окончательного крушения коммунизма в России. Чуткие журналисты с НТВ тут же подсуетились и стали подливать масла в огонь, многозначительно позируя на фоне мавзолея и намекая: раз пошла такая пьянка, то не пора ли по-человечески похоронить Ильича?Где нет собственности, там нет и справедливости.
Джон Локк
Как бы не так

Исторический пафос ударил в голову и депутату от ОВР Александру Федулову, который героически пожертвовал своим членством во фракции, но инициативой своей на предмет уголовного преследования и запрещения КПРФ не поступился.
Затем нобелевский лауреат Жорес Алферов, никогда раньше в политической активности не замеченный, вдруг воздвигнулся на думской трибуне и гневно заклеймил «антикоммунистическую истерию», будто бы развязанную в парламенте.
Потом раскулаченные коммунисты, меняя адреса и явки, чуть ли не на неделю засели дискутировать, что им делать со строптивым спикером, не желающим за просто так, из чистой солидарности с товарищами, слагать с себя высокие полномочия. И новости из партийных особняков подавались как боевые сводки из горячих точек.
Заскучавшие было от безработицы политологи очнулись от зимней спячки и затоковали на всевозможных ток-шоу, деля несчастную компартию вдоль и поперек, а также пытаясь угадать — планировал или не планировал Кремль, санкционируя думский переворот, столь разрушительные его последствия. Даже путинский визит в Германию проходил как бы бесцветным фоном для всех этих волнительных событий.
Так что: может, и впрямь история коммунизма на многострадальной российской почве подходит к концу?
Как бы не так!
Начать хоть с того, что сама КПРФ, какая бы судьба ее в ближайшем будущем ни ожидала, имеет к коммунизму самое отдаленное отношение. Чего ж тут дурака валять — всякому здравому наблюдателю, даже не отягощенному политологической премудростью, давно понятно, что КПРФ — весьма умеренная социал-патриотическая организация, склонная не просто к компромиссам, но даже и к сделкам с существующим режимом, который она время от времени довольно-таки вяло и как-то заученно обличает. Именно поэтому она органично вписалась в построенную за последние десять лет политическую систему. И местом в этой системе дорожит — всей власти ей не надо, но того влияния, которое есть, до сих пор было вполне достаточно для взаимовыгодной торговли с Кремлем.
Даже претензии КПРФ на идейное и политическое наследство КПСС чисто декларативны: КПСС, в сущности, ведь и партией-то в свои зрелые годы не была. Ленину и компании партия нового типа была нужна, чтобы силой захватить власть, а потом насильственными опять же методами управлять завоеванной страной. То есть сначала это был как бы отборный спецназ, а потом — многочисленные и вездесущие «ВВ», внутренние войска. Так что КПРФ по сравнению со своей предшественницей сделала, можно сказать, качественный цивилизационный скачок, освоив премудрости парламентской демократии, но — вот беда — по дороге как-то утратила не только волю к реальной власти, но и вкус к «самой передовой» идеологии. Ее конкуренты слева — всякие там РКРП, ВКП(б) и анпиловские «трудороссы» не без оснований полагают, что она идейно разоружилась перед врагами социализма.
И впрямь, виданное ли дело, чтобы подлинные коммунисты в программных документах рассуждали о «формировании планового рыночного хозяйства» или об «оптимальном сочетании различных форм собственности»? Чистой воды ревизионизм и оппортунизм!
Иногда даже кажется, что КПРФ не правеет окончательно только по прямой и настоятельной просьбе Кремля: ведь если она со своей умеренностью и управляемостью не будет патронировать старое региональное чиновничество и все еще многочисленный протестный электорат, он достанется склонным к деструкции горлопанам вроде Анпилова и Тюлькина. Словом, Кремль такую партию должен до поры до времени ценить и беречь, как зеницу ока.
Но Кремль сотворил себе для обиходных нужд «Единую Россию» — такую же идейно безликую партию, состоящую тоже из чиновников, разве только возрастом помоложе, и чего ж тут удивляться, что молодая номенклатура захотела потеснить старую? Нормальные внутривидовые разборки, и единственное, чем здесь совсем не пахнет, так это идейной «борьбой с коммунизмом», не говоря уже о его окончательном крахе.
Призрак-провокатор

Но, может быть, раз уж даже партия, называющая себя коммунистической, от коммунизма втихую отказалась и играет с переменным успехом в парламентские игры, он и сам у нас потихоньку испустил дух, и только мы в суете переходной эпохи этого не заметили?
Но этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. Ведь коммунизм, как гениально изволили заметить его крестные отцы Маркс и Энгельс — призрак.
Призрак, сотканный не столько из однозначных фраз тех или иных партийных программ, сколько из неудовлетворенных (и скорее всего — принципиально неудовлетворимых) обид и надежд миллиардов обыкновенных людей. Эти обиды и надежды концентрируются как бы в некий сильнейший сгусток эмоциональной энергии, настолько большой в кризисные исторические эпохи, что кажется — она вот-вот материализуется и станет осязаемой.
Этот призрак на крутом переломе истории может явиться безграмотным, угнетенным низам, и тогда появляются красивейшие народные легенды о Китеж-граде и стране по имени Беловодье, где все не так, как здесь, где молочные реки текут в кисельных берегах. В эпохи брожения умов он является интеллектуалам, и тогда английский лорд-канцлер Томас Мор пишет «Утопию», итальянский монах Томмазо Кампанелла — «Город Солнца», а немецкие философы и вольнодумцы Маркс с Энгельсом — «Манифест коммунистической партии».
Призраки не только бессмертны, они еще и невинны. Вернее — невменяемы в юридически-точном значении этого слова. На белых одеждах того коммунизма, который призрак, нет ни капли крови, пролитой так называемым реальным коммунизмом. Те, кто поклоняется призраку, всегда могут сказать (и будут совершенно правы), что коммунистический идеал никогда и нигде пока еще не материализовался. То есть каждый раз, когда дело доходило до реального воплощения идеальной коммунистической программы, как бы злой рок толкал творцов и строителей под руку, и они вместо провозглашенного царства Божия на земле начинали строить концлагеря и казармы, проливая попутно реки и океаны крови. Что правда, то правда — Маркс и Энгельс, доведись им увидеть творение рук их российских или китайских последователей, стали бы, пожалуй, ярыми антикоммунистами.
Однако и у неудачливых строителей рая на земле тоже есть оправдание: каждый раз, как только им удавалось дорваться до реальной стройплощадки, те же самые люди, что намечтали великий коммунистический идеал, ни за какие коврижки не желали менять своей греховной природы и поступаться во имя высокой общественной цели ни самомалейшим своим правом, ни жалкой своей собственностью. Потому и приходилось их — для их же блага — загонять в рай железом и кровью. И призрак-провокатор тут же испарялся с места действия.
Ведь как, к примеру, развивалась под властью коммунистов та же Россия? Сначала Ленин развязал самые низменные инстинкты масс, и поднявшаяся волна ненависти разрушила не только старый мир, но и нравственные основы национальной жизни: во имя великой цели теперь было все позволено. В итоге невиданно жестокой гражданской войны и большевистских экспериментов над экономикой Россия превратилась в голодную ледяную пустыню, так что сам Ленин устрашился содеянного и повернул от военного коммунизма к нэпу.
А сменивший его Сталин, догадавшись, что с коммунизмом что-то неладно, под прикрытием коммунистической риторики стал строить государственный капитализм прусского образца. Причем технологию строительства позаимствовал у египетских фараонов.
В отличие от Бисмарка, вынужденного считаться с разными буржуазными условностями, у Сталина руки были развязаны, и необходимую России индустриализацию он провел в кратчайшие сроки, не обращая внимания на миллионы жертв. Социализмом — то есть первой ступенью коммунистической общественно-экономической формации — была названа государственная супермонополия на все, от изготовления гвоздей до производства идей. По стране ходил издевательский анекдот: «Можно ли будет при коммунизме планировать деторождение? — Нет, если орудия производства в этой отрасли останутся в частных руках».
Впрочем, при Сталине о коммунизме не очень-то разговаривали, шквал анекдотов на эту тему захлестнул страну при Хрущеве, который назначил практически точную дату его построения. Он пригласил, можно сказать, призрака на официальное рандеву, что не могло не восприниматься комически. Однако анекдоты свидетельствовали не столько об антикоммунизме сочиняющего их народа, сколько о том, как здраво он оценивал умственные способности и нравственный уровень правящей верхушки. То есть не призрак обманул, а коммунисты оказались самозванцами и скомпрометировали великую идею. Недаром в народе до сих пор так велик авторитет Ленина: до того, каким он был в реальности, никому нет дела, а как легенда он играл психологически очень важную роль «настоящего коммуниста» и всегда противопоставлялся липовым коммунистам, стоявшим у власти. В тех же анекдотах Ленин покидает мавзолей и, едва глянув на построенное своими наследниками, начинает готовить новую революцию.
По кличке «справедливость»

С другой стороны, коммунистические идеалы можно и не называть этим скомпрометированным словом — они и под псевдонимами прекрасно себе живут, а кое-где даже и побеждают. Можно даже сказать, что в нищей России они живут, дожидаясь удобного случая, а на богатом Западе — все чаще и чаще побеждают.
Великий либеральный мыслитель двадцатого столетия Фридрих фон Хайек извел в свое время реки чернил, чтобы доказать хотя бы коллегам-интеллектуалам вопиющую бессмысленность популярного словосочетания «социальная справедливость».
«Социальная справедливость», повторял он понравившуюся ему фразу одного английского журналиста, есть «смысловая передержка, темная лошадка из той же конюшни, что и «народная демократия». А что, спрашивал он дальше, разве существует «частная справедливость»? Не достаточно ли для нормальной жизни элементарного понятия «право»? А уж если вы говорите о «социальной справедливости», так не проще ли назвать ее своим именем, то есть социалистическим перераспределением, принудительным устранением или уменьшением различий в доходах граждан?
Точно так же его смешила чрезвычайно популярная у нас сейчас формула, без зазрения совести заимствованная нашими деятелями разного идеологического окраса из политического лексикона послевоенной ФРГ — «социальная рыночная экономика». Творец германского «экономического чуда» Людвиг Эрхард, от которого эта формула пошла, позднее оправдывался перед Хайеком: он, дескать, вовсе не имел в виду, что рыночную экономику надо еще и специально превращать в социальную, поскольку она и так уже социальна (то есть работает на благо общества) по своей природе. Насчет тоже чрезвычайно модного ныне «социального государства» Хайек язвил: «традиционно для обозначения того, что в настоящее время называют «социальным государством», употреблялся термин «благожелательная деспотия».
Короче говоря, мыслитель очень чутко реагировал на различные псевдонимы, под прикрытием которых ведут свою разрушительную работу коммунистические идеи.
Социальная справедливость, как ее принято понимать, и впрямь является самой сердцевиной коммунистической идеи, и под этим псевдонимом коммунизм оказывается одинаково мил и приемлем как для бедствующих российских масс, так и для запутавшихся в трех соснах левых интеллектуалов Запада.
«Справедливость» просто, без прилагательного «социальный», была когда-то синонимом понятия «право». А категории права возникли не в последнюю очередь для урегулирования отношений собственности. То есть справедливость означала прежде всего защищенность частной собственности от любых незаконных посягательств. «Справедливым» человек отдаленных исторических эпох считал порядок, при котором ни владетельный князь, ни корыстный сосед не имел права посягнуть на его собственность. А собственность — это понимали уже в Древней Греции — есть основа личной человеческой свободы, и борьба за правовую защиту собственности была одновременно и борьбой за свободу.
Ситуация изменилась в эпоху Просвещения, когда Европу, как громом, поразила мысль о «равенстве» — не на том свете, перед Богом, как всегда утверждало христианство, а здесь, на грешной земле.
Люди рождаются равными и уже по факту рождения имеют естественное право на свою часть общественного богатства, — вот какую интересную идею проповедовал Жан Жак Руссо. Оставалось только соединить «равенство» со «справедливостью», чтобы поставить под сомнение самое право, защищающее собственность, и обнаружить насущный повод для великой социальной революции, то есть уравнительного перераспределения всех богатств, накопленных человечеством. «Собственность — это кража», — сказал вскоре Прудон, и это окончательно поставило все с ног на голову. Теперь «справедливо» стало означать либо всем поровну, либо в соответствии с моральными заслугами перед обществом, оценить которые объективно решительно невозможно.
То есть на самом высоком философском уровне была морально санкционирована вполне «народная», низовая зависть к богатому соседу, подтверждено давнее убеждение лентяев и неудачников в неправедности любого богатства.
Такова краткая история понятия «социальная справедливость», и всякому политику, особенно либерального толка, бездумно употребляющему его, хорошо бы отдавать себе отчет, что тем самым он роет яму для самого себя.
Понятно, что с такого рода «ползучим», всепроникающим, засевшим в подсознание миллионов людей коммунизмом бороться очень трудно. Можно перераспределить думские комитеты, можно разогнать партию, называющую себя коммунистической, можно бесплатно распространять «Черную книгу коммунизма» о преступлениях коммунистических режимов, как делает это СПС. И все это может оказаться не более эффективным средством против призрака коммунизма, чем три плевка через левое плечо.
Эффективным может оказаться скорее другой путь — скорейшая деиндустриализация России. Не в смысле возвращения ее на аграрный уровень, а в смысле перехода в постиндустриальную стадию развития. Давно замечено, что призрак коммунизма чаще всего является в местах большой концентрации наемной рабочей силы — на каких-нибудь заводах-гигантах, где «куют чего-то железного». А вот мелкие предприниматели, как опыт множества развитых стран свидетельствует, никаких призраков в упор не видят — слишком много у них сил уходит на преумножение и, главное, защиту своей небольшой собственности. В том числе и на защиту от посягательств разных инстанций, выдающих себя за радетелей «социальной справедливости». Так что они знают ей реальную цену.
А потому недавнее решение понизить налоги на малый бизнес — гораздо более серьезный удар по коммунизму, чем думский переворот.

АЛЕКСАНДР АГЕЕВ

Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK