Наверх
18 ноября 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2001 года: "Птичку жалко"

В России всякое великое чувство — непременно анекдот. Будь то святой патриотизм, черная ненависть, глухая неблагодарность или одержимость идеей. Профессиональный борец за что-либо — всегда диагноз. Что уж тут говорить о любви! Чем бешенее страсть, тем полоумнее проявления.Или же, опять-таки, дело в климате, географии и исторической обреченности? Почему, когда наша женщина говорит: «Я его люблю» — читается подвох и выгода? А когда признается: «Ненавижу» — подтекстом идет страсть (Кармен отдохнет)? Или дело в эстетике — эстетизировать пафос всегда проблема. Или в изощренном и утонченном чутье на смешное — вот уж где мы впереди планеты всей.
Когда я еще был мелким гонорарщиком в «Комсомольце» (вот я уже и вспоминаю, как Ильич стоял на Мавзолее и приветливо махал рукой!), всеобщий стон вызывало чувство работницы кондитерской фабрики Тоньки к нашему обозревателю Роману. Не знаю, где и как он ее подцепил. Наверное, пришел на фабрику писать очерк. Тонька влюбилась в него с первого взгляда. Она появлялась в редакции в розовой шляпе, пончо, края которого украшали многочисленные кисточки, с тортом в руках. Мама дорогая! Таких тортов я не ел больше никогда, даже после пришествия западного кондитерского искусства на изголодавшийся российский рынок. То были торты в виде старинных фолиантов — с позолотой на обрезе и пушкинским росчерком на обложке, корзин с незабудками, катка, по которому скользили марципановые конькобежцы в шапочках из цветной глазури. Тоньку по понятным причинам называли ромовой бабой. Она приходила в отдел, садилась напротив Романа и — пока мы хищно сжирали очередное произведение кондитерского искусства — печально наблюдала, как он звонил по телефону, писал и правил тексты, ругался с женой, пил водку, бегал к начальству. «Милая,— говорил ей в конце дня полупьяный и полуживой Роман,— иди домой». Тонька печально качала румяным и курносым лицом. «Я старый еврей, Тоня,— хрипло продолжал Роман,— я глубоко женат, у меня двое детей. Я алкоголик. В конце концов, я импотент. Иди домой». «Ну зачем же при всех?» — басом, потупив глаза, говорила «ромовая баба».
Мы умирали от сарказма. Потребовалось двадцать лет жизни, чтобы понять — то было великое чувство, явленное нам, молодым и глупым. Конечно же, мы, как юные макаки, закидали его шкурками от недозрелых бананов. Тогда нам казалось, что великое чувство — это когда он приезжает за ней на голубой «Волге» (других машин тогда не было), она выходит к нему в новой, песочного цвета дубленке и они вместе едут в его квартиру на Кутузовском. В квартире оказывается белый рояль. И он — пока она пьет золотистое шампанское из высокого хрустального бокала — играет Шопена. После чего они сливаются в экстазе.
Китч, взятый за образчик высокого чувства, и подлинная страсть, нелепая, анекдотичная, бессмысленная,— вот вам два полюса, между которыми мы мечемся всю жизнь.
Еще один мой приятель вот уже пятнадцать лет не может жениться на любимой женщине. Все началось на студенческой узкой койке. Но как только Славик поволок подругу в загс, она живенько уехала в экспедицию куда-то в пески. По молодости и непроницательности мой приятель поставил крест на случайной подружке и женился на очень симпатичной однокурснице. Через три года, когда Славиков сын уже строил в песочнице гаражи, на горизонте нарисовалась Славикова студенческая любовь. Встретились случайно на какой-то корпоративной тусовке. И понеслось! Через полгода Славик был разведен, свободен и влюблен. Три месяца идиллии — и она свинтила по новой. Несколько месяцев он как больной искал ее по всей стране, потом лежал в больнице с нервным срывом. Бывшая жена, святая женщина, носила фрукты и сигареты. Простила, взяла обратно, все объяснила сыну. Еще несколько лет была семейная идиллия, пока Славка не встретился с Ней на автозаправке. Еще три месяца страсти, развода, счастья. Пока Славка не проснулся в пустой постели. На подушке лежал конверт, в конверте — письмо, в письме — «прости». С тех пор ситуация так и крутится по заведенному кругу. Пять раз он уходил от жены и возвращался к Ней. Пять раз он пытался жениться на этой оторве. Правда, динамика все-таки есть. В последний раз он уже не разводился. «Давай не будем торопиться с разводом, дорогая»,— сказал Славик жене, целуя ее в лоб перед очередным уходом и прижимая к себе одной рукой сына, а другой — чемодан с зубной щеткой и тапочками.
Славикову подругу сердца я видел на какой-то пьянке. Тихая серая мышка, на востром носике очечки, обгрызенные ногти. То есть никакая не роковая женщина. «Ой, а он еще жив?!» — изумилась она, когда речь зашла об общем знакомом, известном музыканте. «А разве он не умер?!» — поинтересовалась она, когда разговор перескочил на Стаса Намина. Стасу, который сидел в той же компании, стало плохо, он позеленел и выбежал из комнаты. «Вот так она скажет и про меня, когда мы встретимся еще через пару лет»,— резюмировал Славик.
Другой мой приятель — Генка Мышастиков — подарил жене попугая. Не простого, а золотого — роскошный такой говорящий какаду, белый, с красно-зеленым хвостом. На день рождения. А у него, у Генки, были свои представления об эстетике. Он, к примеру, считал, что сюси-пуси в семье — это дурной тон. Что все эти «дорогая», «любимая», цветы на Восьмое марта — китч. Потому как историю про голубую «Волгу» и о границах прекрасного в нашей жизни мы с ним довольно подробно обсуждали. В связи с чем свою дочь он любовно звал телкой, жену — коровой, сына — Васей (за веснушки и голубые глаза) — на самом деле малютку звали Глебом. Непонимающим же объяснял, что великий эстет Катаев именовал своих горячо любимых детей шакалом и гиеной. На мой вопрос, что думали сами дети по этому поводу, я, правда, ответа не получил. В общем, долой пошлые представления о счастье.
Когда с огромной клетки с золотыми прутьями сдернули красное бархатное покрывало и какаду оказался в центре внимания многочисленных гостей, он зафиксировал свой взгляд на Мышастикове и громко и четко произнес: «Люська — корова».
Все посмотрели на Люську. Люська посмотрела на Генку и сдержанно сказала: «Спасибо!» «Классно, правда?!» — радостно спросил Генка, любуясь белой птицей.
Между прочим, Люська могла бы поблагодарить мужа более пылко. Потому что вышеприведенной фразой словарный запас птицы, как оказалось, не исчерпывался. Всякий раз, когда в гости приходили теща с Люськиным отчимом Владимиром Петровичем, попугай говорил мерзким голосом: «Мама! Вовочка!» На семейные трапезы реагировал криком: «Тошниловка!» Кроме того, попугай очень быстро освоил звук сигнализации на Люськиной машине и все время его передразнивал. Люська раскусила попугая только к вечеру, пробегав весь день к машине на улицу и обратно. Но даже получив половником по глупому черепу, попугай ничего не понял, еще раз изобразил завывание сирены и, глядя на Людмилу черными внимательными глазками, сказал: «Люська — корова».
Главное, Мышастиков был в восторге от своего подарка. И дурное настроение жены объяснял исключительно ее плебейским воспитанием. А Людмила меж тем ходила мрачнее тучи. Котлеты у нее подгорали, кофе убегал — а я посмотрю на вас, если вам под руку будут талдычить «тошниловка». На детей она орала, как гестаповка, а Мышастикова выставила из семейной спальни. Вы думаете, этот кретин что-нибудь понял?
Отнюдь.
И настал день, когда Мышастиков пришел с работы. И дверь ему открыла улыбающаяся Людмила в кокетливом халатике. Поцеловав мужа, она повела его обедать. И ласково глядя на любимого, который уплетал первое и размышлял, что наконец-то Люська перестала беситься из-за глупостей, спросила:
— Как тебе супчик? Нравится?
— Угу,— сказал Генка, подливая добавочки.
— А ты сколько за попугая-то заплатил? — уточнила жена.
— Полторы штуки зеленых,— сказал Генка, медленно соображая, что что-то он не слышит знакомого хриплого голоса.
— Ну так можешь гордиться. Кто из твоих знакомых еще может похвастать, что ел суп за полторы тысячи баксов?..
Беднягу стошнило прямо в тарелку.
Еще полчаса он бегал за женой с тем самым топором, которым она оттяпала голову глупой говорящей птице. Чтобы утешиться в жениных объятиях — все-таки отлучение от спальни на нервной системе сказывается скверно.
Главное же, как говорила мне Людмила, больше всего ее бесила не эта дурацкая фраза. А то, что Генка заранее и специально с попугаем эту фразу разучил.
А Владимир Петрович, Люськин отчим, узнав о безвременной кончине птицы, очень расстроился. Лучше бы мне, сказал, отдали. Я бы с ней гимн выучил. А так — никакой коммуникабельности.
Имелась в виду Людмилина мама, которая интеллигентно не разделяла симпатии мужа к президенту-гэбисту.
Как говорили в том же «Комсомольце», кому — кабельность, кому — никабельность.
Взаимопонимание достигается куда большими усилиями, чем оргазм. Осталось только понять, без чего нельзя жить.

ИВАН ШТРАУХ

Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK