Наверх
18 ноября 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2008 года: "Рок-н-ролла не будет!"

В Третьяковской галерее открывается выставка Андрея Макаревича и Андрея Белле «Анатомия памяти», на которой будут представлены их работы, «выполненные на холсте в смешанной технике». Накануне открытия выставки Андрей Макаревич встретился с «Профилем», чтобы поговорить о времени и не только о нем.   — Как вы познакомились с Андреем Белле?
   — Это было сто лет назад, он в то время выполнял функции директора группы «Аквариум», и нас познакомил Боря Гребенщиков. Потом оказалось, что у нас с ним много общего. Притом что люди мы разные, но эстетические критерии у нас общие.
   — А сама идея откуда возникла?
   — Мы оба любим всякие старые глупости. Это совсем необязательно антиквариат, имеющий какую-то ценность. Даже наоборот — лучше, чтобы это была вещь, ценности не представляющая, но несущая в себе дух времени. Я, когда приехал к Андрею домой, сильно поразился тому, насколько много мы собрали одинаковых вещей: старые бутылочки, объявления, фотографии — все то, что несет в себе эстетику времени. Я был на гастролях, кажется, в Великом Устюге, зашел в одну из антикварных лавочек и увидел там чемодан, в котором лежало много-много маленьких виньеточных фотографий времен Первой мировой войны. Фотографии эти когда-то не забрали заказчики, неизвестно почему. Может, революция случилась. Стоили они какие-то копейки, и я выбрал фото с лицами, которые мне понравились. Как-то зацепили. Я поразился тому, КАК люди смотрели в фотоаппарат. Сейчас фотоаппарат ничего, кроме раздражения, не вызывает, а тогда человек, может, фотографировался один раз в жизни и, конечно же, готовил себя к какому-то особенному событию. Люди на снимках стоят очень неловко, они не знают, как выглядеть хорошо, и эмоционально это очень сильно. И вот мы решили это стояние оттуда вытащить. Как это получилось технически — увидите. В Питере, в Русском музее, все прошло хорошо, отзывы были полярными, и это меня сильно радует. Потому что если народ у нас в музыке понимает немного, то в изобразительном искусстве он ВООБЩЕ ничего не смыслит. И вот тут надо максимально спокойно относиться ко всему, что о тебе пишут.
   — Ну, вы попытайтесь разжевывать…
   — Не надо никому ничего разжевывать, это не массовое искусство, чтобы каждому разжевывать.
   — Экспозиция большая?
   — Двенадцать работ. Они все очень крупные, в человеческий рост.
   — В пресс-релизе сказано, что это ваша «попытка выяснить отношения со временем». С каким именно?
   — Это фраза не моя, а искусствоведа Боровского, который написал статью для каталога и вообще нас поддержал в Питере. Я лично ни с кем отношения выяснять не собираюсь. Я вообще очень не люблю этот процесс. Мы делали вещи, которые нам самим нравились, это была страшно интересная работа, поскольку я впервые в жизни делал что-то действительно в четыре руки. Мы были перемазаны в краске, ползали друг по другу и потратили массу эмоций и на работу, и друг на друга. Я вообще большой индивидуалист. Например, писать песню с кем-то мне довольно сложно, гораздо легче сесть одному и рисовать все одному. А тут нас это настолько завело, что мы готовим уже следующую серию. Это не будет продолжением, но тоже очень интересная задумка.
   — Вам именно эта эпоха близка?
   — Мы ничего не можем знать об эпохе. Мы можем говорить о своих представлениях о ней, а они у всех разные. Весьма субъективные и, боюсь, весьма далекие от того, как все было на самом деле. Кто что читал, что нюхал — у того такое и впечатление, а охватить все — невозможно. В день революции в Большом театре шла опера «Жизнь за царя», сидели разнаряженные господа во фраках, дамы в кринолинах. Трудно представить, что в это время в воздухе витало… Как это было? Это страшно интересно.
   — Наше время вам менее интересно?
   — Ну, как сказано — времена не выбирают. И я думаю, что и тогда, и сейчас все было и есть по-разному. Где-то — красивое, где-то — уродливое.
   — К «ватным» 1970-м у вас отношение довольно однозначное…
   — Да, это была страшная тоска. В этом смысле мы, конечно, сейчас ближе к 1913 году, чем к 1978-му.
   — Насколько вам сейчас важно, кто ходит на ваши концерты и ходят ли вообще?
   — Думаю, что, если человек приходит к тебе на концерт, наверное, ему не безразлична твоя музыка. Это вне зависимости от того, правитель он или не правитель. Неприятно, когда зал пустой.
   — От ваших ровесников иногда можно услышать, что на самом деле никакой травли вашей группы не было и если бы власти хотели закрутить гайки, то они сделали бы это элементарно…
   — Нет! Даже люди, тогда жившие, не совсем понимают, что происходило. Те, кому сейчас 25, вообще никогда не поймут степень бардака этой вроде бы монолитной, нерушимой и непробиваемой системы. Чудовищного бардака, системы удельных княжеств-организаций, при которой Госкино отвечало за кино, Минкульт за концертную деятельность, а Главлит — за литературу. Они между собой не пересекались до тех пор, пока не выходило общее постановление по какому-то одному человеку — и тогда начиналась травля. Поэтому в тот момент, пока одни товарищи нас лупили-топтали-душили в Росконцерте и выходила статья «Рагу из синей птицы», Госкино спокойно разрешало фильм с нашим участием. Эти ведомства просто не знали о том, кто что делает. А мы этим хорошо пользовались. Помимо этого нам дико везло несколько раз.
   — «Машина времени» все-таки — «поколенческая» команда. Пускай и нескольких поколений, но вас не трогает тот факт, что молодежи на концертах не так много?
   — Я не мыслю возрастными категориями, и мне не важно, кто и как меня воспринимает. Меня это может в какой-то степени огорчать или нет. Возвращаясь к нашей выставке: мой «подельник» Андрюша Белле занимается только живописью, он художник, а я стал известен за счет музыки. И поэтому естественно возникает вопрос: ну вот, ему еще и порисовать захотелось? Артист балуется! И это меня сильно огорчает. К тому, что и как я рисую, я отношусь так же строго, как и к тому, что делаю в музыке и в стихах. И если уж говорить о моей профессиональной подготовке, то учился-то я как раз на художника. И в графике себя чувствую значительно профессиональнее, чем в музыке. Но сломать этот массовый стереотип очень сложно.
   — Подросло поколение людей, для которых вы, простите, можете не ассоциироваться с рок-музыкой.
   — Меня интересуют люди, которые не потеряли способности что-то воспринимать. Поэтому мы записываем пластинки, а люди их слушают. 20 им лет или 40 — неважно. Если человек что-то расслышал, то он придет на концерт, и пока таких людей я вижу немало. К сожалению, в этой стране совсем немного артистов, которые продолжают работать «кассовые» концерты — когда группа приехала в город, люди купили билеты и пришли на концерт.
   — Имеете в виду, что все «чешут» по корпоративам?
   — Ну да. Большинство работает именно корпоративы. Мы работаем кассовые концерты. И это предмет гордости, скажем так. Но и в корпоративах я не вижу ничего плохого.
   — А для жующих не сложно играть?
   — А никто там особенно и не жует давно уже. Обычно большая организация покупает театр для своих сотрудников и устраивает концерт. Чем это отличается от обычного концерта? А относительно того, что жуют… Так это задача музыканта! А ты оторви их от жевания, сыграй так, чтобы они жевать перестали. Между прочим, и джаз, и биг-бит вышли из этого. The Beatles играли во время ланча. Секретарши ели гамбургеры и слушали, как играют The Beatles!
   — В последние несколько лет складывается впечатление, что ваш умиротворенный сольный проект «Оркестр креольского танго» вам несколько ближе, чем «Машина времени».
   — Ну нет! Я им обоим уделяю должное внимание. И в «Машине» для меня есть что-то невероятно дорогое. Ну как, например, ходит человек всю жизнь по утрам в одну и ту же церковь. И когда меня спрашивают, не надоело ли мне постоянно петь «Марионетки» или «Костер», я отвечаю: «А вам не надоело читать всю жизнь одну и ту же молитву?» Но если говорить о написании каких-то песен, то звуковая среда «оркестра» для меня гораздо ближе. И важна интонация, громкость, с которой ты что-то говоришь.
   — Но речь идет все-таки о походе в церковь, а не на фабрику?
   — Безусловно. Я деньги зарабатываю большей частью не концертами. Поэтому, как только вдруг посчитаю, что нам неохота работать, мы никуда не поедем. Никто нас не заставляет. Я одинаково люблю и концерты, и студийную работу.
{PAGE}   — Вы считаете себя хорошим бизнесменом?
   — Я вообще себя бизнесменом не считаю. Просто потому, что математическая составляющая у меня отсутствует начисто и мне становится физически плохо при виде финансового отчета. Меня Господь хранил, потому что рядом были люди, которым я мог совершенно спокойно доверить эту часть. Я никого никогда не перепроверял, при этом я знаю: если меня захотят обмануть, а я начну проверять, я все равно ничего не выкопаю. Поэтому я общаюсь с людьми, которые, насколько мне известно, меня не обманывают. Я могу что-то придумывать, но это совсем небольшая часть бизнеса, а дальше надо считать, понимать, насколько это окупится, если надо — вкладывать, кого-то привлекать. Я смогу взять на себя иногда какую-то креативную часть. Но все это довольно безответственная история.
   — А если просто тупо инвестировать во что-то?
   — А мне это неинтересно. Деньги — это следствие, удачный вариант твоего труда. А бизнесмен — это спортсмен, и его задача — заработать все деньги мира, а все вокруг — фишки, спортивная игра. Ну вот, а мне эта игра не интересна.
   — У ваших западных коллег очень неплохо получается. У того же Джаггера, например. Вы когда-нибудь проводили параллели между собой и западными коллегами?
   — Мы с Джаггером мало похожи друг на друга. Все люди разные. И проводить какие-то параллели не моя задача, а критиков и журналистов. Какой смысл? Да и нет ничего одинакового.
   — Критики вас все чаще ругают. Чуть ли не как во времена «совка».
   — Да и наплевать! Я понимаю, что мы вызываем жуткое раздражение. Как же так — группе 39 лет, а она собирает стадионы, а у кого-то так не получается! Конечно, есть желание увидеть что-то новое и хорошее, а его нет и нет. Но мне гораздо важнее наша собственная оценка того, что мы делаем, а она у нас очень строгая. Люди ходят на концерты и уходят счастливыми, и я считаю, что это — единственный показатель. У нас пока (стучит по дереву. — «Профиль») не было ни одного концерта, с которого зритель бы ушел недовольным. Мы редко играем стадионы, но дворцы спорта — легко! Мне нравится играть в залах театральных. В общем, на отсутствие внимания мы не жалуемся. А кого сейчас хвалят? Сейчас вообще тенденция в журналистике — хаять! Считается, что негативная информация работает лучше. Когда в 1979-м выходила какая-то разгромная статья, было ясно, что, скорее всего, завтра за тобой придут. А сейчас — собачка лает, ветер носит.
   — Сейчас страной руководят люди вашего возраста, а иногда и моложе. Вы как-то представляли себе в юности ваших будущих руководителей?
   — Конечно, мне нравится то, что у власти такие люди, и, конечно, я никогда не представлял, что такое возможно. Понимаете, мне всю жизнь казалось, что члены Политбюро — это какие-то совершенно другие животные. Другого класса. Вот есть пресмыкающиеся, есть птицы, а есть еще кто-то. Я вообще всю жизнь не мог себя представить то 30-, то 40-, то 50-летним. А однажды просто перестал об этом думать. Потому что — какое это имеет значение? Важно то, насколько ты способен что-то делать. До Путина были Брежнев, Черненко, Андропов, и мне они очень не нравились.
   — А Ельцин?
   — Не всегда, но за то, что он сделал в 1991-м, конечно, нравился. Мне не всегда нравилась наша власть, но если меня кто-то хочет видеть в рядах Марша несогласных, то, если бы выбрали Жириновского, я бы на следующий день там оказался. Потому что очень хорошо понимаю, что это за человек.
   — В одном из интервью радио «Свобода» вы обмолвились о том, что России просто необходима крепкая рука. Странно это было бы услышать от вас лет 20 назад.
   — Это вывод, сделанный на основе долгих и печальных наблюдений. В России все просто генетически так устроено. При любом послаблении все превращается в невероятный бардак. Я вспоминаю 1990-е — с этими бандюками в кожаных куртках… Ты понимал, что с тобой может произойти что угодно и никто тебя не защитит. Сегодня мы, конечно, далеки от идеала, но все равно это уже не так.
   — Вы видите наступление стабильности?
   — Я вижу какое-то движение к ней. Но, к большому сожалению, результатом этих наблюдений часто становилось то, что самые ярые борцы за демократию превращались в самых жутких диктаторов. Я от этого далек и надеюсь, что адекватность оценки еще не потерял.
   — Вы производите впечатление грустного человека.
   — Ну, знания большой радости не несут.
   — А рок-музыка приносит? Ее нынешнее положение вы как оцениваете?
   — Мы сейчас являемся составляющей одного мирового процесса, довольно печального. Когда весь жанр, вымирая, пережевывает сам себя по третьему разу, вылезает четверичный продукт. Из жанра революционного, жанра музыкальных открытий он превратился в ресторан, типа «чего изволите?». Эта музыка стала абсолютно потребительской штукой, а артист перестал быть мессией, как бы Шевчук ни старался им быть. И ушло из этой музыки что-то, и остался такой театр, внешняя форма. Потому что время ушло. Потому что артистов не любят. Быть знаменитым и любимым — это, как говорят в Одессе, «две большие разницы». Все эти ТВ-передачи… Я недавно наконец услышал долгожданную фразу в каком-то очередном шоу-розыгрыше: «Еще никто так не издевался над звездами». Это показатель, отсюда и звезды такие. Все взаимосвязано.
   — А может, просто родник иссяк?
   — Безусловно. А откуда ему взяться, если на протяжении 50 лет человечество больше всего интересовалось не техникой, не спортом, а именно музыкой. Это неприемлемый перекос, который не может продолжаться долго. Когда-то были импрессионисты, поэзия, театральный бум, потом был рок-н-ролл. А сейчас все сдувается и помирает, и смотреть на это грустно. Молодые люди этого не замечают, но они не испытывают того тяготения к этой музыке, которое испытывали мы 40 лет назад. Не потому, что кто-то умнее, а кто-то глупее. Потому что все изменилось — и ты другой, и река другая. Ну хорошо, у нас тоже есть пара-тройка очень приличных команд, интересных. У нас есть группа «Ундервуд», которую я очень люблю.
   — Но на Западе упадка как-то не видно…
   — Да, на Западе больше и киноартистов, и музыкантов, и индустрия мощнее. К тому же имеет свою долгую историю.
   — Может, здесь такая ситуация сложилась оттого, что рок-н-ролл потерял свою социальную составляющую, а любое ее проявление, как у Шевчука, вызывает снисходительную усмешку?
   — У меня не вызывает усмешки хорошо сделанное. Я просто считаю, что величайшая глупость и заблуждение — сводить функции этого жанра исключительно к протестной задаче. Это значит сильно его принизить. Для меня это, прежде всего, музыка, а дальше это вопрос твоего личного взаимоотношения с жизнью и временем. Если тебя что-то не устраивает — ты об этом поешь. Делать из этого профессию глупо, потому что если тебя сегодня что-то не устраивает, а завтра что-то устраивает — ты должен врать сам себе и ходить искать, где плохо? А я считаю, что надо реагировать на то, что происходит, честно и рассказывать о своих впечатлениях и эмоциях. Социальная составляющая не важна, тем более сегодня, когда нам хватает и газет, и ТВ, и чего угодно. Я понимаю, когда 50 лет назад право на правду было за бардами, писателями, диссидентами. Но сегодня-то все не так. Иди и говори!
   — Сергей Воронов из Crossroads предпочитает петь по-английски, считая, что самая адекватная для рок-н-ролла тема «я взял ее за жопу» максимально благообразно звучит на языке оригинала.
   — А ты спой по-русски, чтобы хорошо звучало. Это не такая простая задача, как может показаться. Кстати, спеть это по-английски тоже непросто! Чтобы красиво звучало, надо быть англичанином. Да и вообще рок-н-ролл — это американское изобретение. Так почему он должен звучать по-русски или по-монгольски? Он даже по-французски звучит довольно противно. Да и зачем им рок-н-ролл, если есть замечательный шансон? Я считаю, что те наши команды, которые делали свою музыку, были не сильно похожи на английский или американский рок. Я не считаю, что «Машина времени» похожа на кого-то. Потому что наш язык уже диктует совершенно другую мелодику. Можно какие-то параллели музыкальные искать, но не более того. А петь хорошо рок-н-ролл по-русски только у Майка Науменко получалось. Но на то он и Майк.
   — Кстати, у Майка отличная была фраза «Мы можем пить с тобой, но мы не будем петь с тобой». Вам так часто удавалось?
   — Редко. Потому что мне интересно общаться с теми людьми, которыми я восхищаюсь. Которых я люблю за то, что они сделали и делают. И я неожиданно стал за собой замечать… что вот, был товарищ, и пока он снимал замечательное кино, мы с ним общались и часто виделись, а потом он снял один плохой фильм, другой — и мы как-то перестали встречаться. Потому что за столом я не знаю, что ему сказать, а он не знает, что сказать мне, вот мы и разбегаемся в разные стороны. У него же достаточно друзей, которым нравится то, что он делает.
   — Не очень вяжется с вашей строчкой из 80-х: «Но старых друзей все меньше у нас, и новые им не замена».
   — Старые друзья после определенного возраста имеют обыкновение помирать, и тут, к сожалению, ничего не сделаешь.
   — Несколько лет назад в нашей беседе, комментируя положение дел в культуре, вы посетовали: все так плохо, что пора вновь вводить худсоветы.
   — Ну что вы?! Это было сказано все-таки фигурально. Упаси бог! Знаете, я когда-то Градскому подарил строчку «народ к свободам не готов». Это было 15 лет назад. Путают свободу с какой-то непонятной волей. И нет у людей внутренней планки, собственной точки отсчета, ниже которой нельзя себе позволить опуститься. Каких бы денег это ни приносило.
   — Вы говорите об общей культуре?
   — Да, и именно поэтому мы слушаем то, что слушаем, смотрим то, что смотрим. Я включаю НТВ, и мне хочется разбить телевизор. И первый вопрос: совесть есть у людей такое показывать?! Наверное, нет.
   — Ну переключитесь на другой канал.
   — Не в этом дело! Можно совсем не смотреть телевизор. Полезнее книжку почитать. Но огромное количество людей смотрит. Дети смотрят!
   — Вас это так удручает?
   — Да, но при этом я понимаю, что у нас такой народ. Другого не будет, и его не изменить. Непонятно — ухудшать-то зачем?!
   — Оптимистических прогнозов от вас ждать явно не приходится.
   — Я не футуролог. В особенности когда задумываешься, что происходит с климатом планеты, делать какие-то прогнозы я бы поостерегся. Но мне бы очень хотелось, чтобы все было хорошо.

Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK