Наверх
15 декабря 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2006 года: "Суд народов"

Когда после Второй мировой войны на Нюрнбергском процессе перед судом предстали главные нацистские преступники, началась новая эпоха международного права. Но лишь несколько десятилетий спустя мировое сообщество продолжило дело, начатое в Нюрнберге*.Рейхсмаршал Герман Геринг с удовольствием отвечал на вопросы следователей. Надменный главнокомандующий Люфтваффе, сидящий на таблетках, не оставлял никакого сомнения в том, каким он видел создавшееся положение: начальник тюрьмы «не должен забывать, что здесь он имеет дело с историческими личностями». Как заявлял Геринг, он тут единственная «большая фигура», достойная того, чтобы быть обвиненной. Короче говоря: «За все, что делало правительство, ответственность несу я».
   
Касается ли это и холокоста? «Лично я чувствую себя свободным от ответственности за массовые убийства». Разве он не участвовал в принятии соответствующего решения? «Уверяю вас, у нас и в мыслях никогда такого не было».
   
Но это все же произошло.
   
«От нас все скрывали». Он даже помогал евреям, у которых были трудности, подчеркивал Геринг, а убийство евреев — дело рук Гиммлера. То, что это произошло, «злит меня больше всего в этом деле». Знаете, самоуверенно говорил рейхсмаршал ухмыляясь, «убивать детей — это не спортивно, это не подобает настоящему джентльмену».
   
У переводчиков, вынужденных излагать циничные заявления Геринга на английском языке, слова застревали в горле. Толстяк говорит серьезно или он их разыгрывает?
   
Это было очень серьезно. Еще в «помойке» Геринг разработал для себя и других заключенных стратегию: ничего не знали, ничего не видели — и поэтому ничего не говорили.
   
В ходе многочасовых допросов «злейшие преступники за всю историю человечества», как назвал их Джексон, с циничным мастерством разыгрывали оскорбленную невинность. По совету Геринга они заняли одну позицию: все «главные военные преступники», как официально называли заключенных «помойки», отрицали, что имели непосредственное отношение к холокосту: «Все это делал Гиммлер». А Генрих Гиммлер уже ничего не мог сказать по этому поводу: в конце мая он избавил себя от ареста, покончив жизнь самоубийством.
   
Но в «помойке» содержался Альфред Розенберг, главный идеолог расовой ненависти и «рейхсминистр оккупированных восточных территорий». Он-то должен был что-нибудь сказать.
   
«Да, да, — проговорил Розенберг, когда ему задали вопрос относительно его антисемитских призывов, — я этого не отрицаю». Но о лагерях рейхсминистр, по его словам, впервые узнал из сообщений иностранных радиостанций. Да и «мероприятия» в конце концов «находились в руках полиции».
  
Значит, виноват Фрик, до 1943 года министр внутренних дел, а значит, начальник «главы германской полиции» Генриха Гиммлера. Он тоже содержится в «помойке». Пойманный с поличным воришка не смог бы приводить более убогие аргументы, чем это делал Фрик, говоря о массовых убийствах.
   
Вопрос: В ноябре 1938 года примерно 25—30 тыс. евреев были арестованы и отправлены в концентрационные лагеря?
   
Фрик: Но не я их арестовывал, это произошло без моего ведома. Такова была особенность авторитарного правительства, все исполнялось по личному указанию фюрера определенному человеку, и очень часто инстанциям более высокого уровня ничего не сообщалось, как, например, в моем случае.
   
Вопрос: Но ведь вы поддерживали подавление еврейской части населения?
   
Ответ: Нет. Я абсолютно не был в этом заинтересован. Мой закон от 1935 года не назывался законом об угнетении еврейского народа, это был всего лишь закон о защите чистоты немецкой крови. Речь шла о сохранении особенного качества расы, ведь это научно обоснованная истина, что продукт смешения рас имеет определенные недостатки. Это было связано с самозащитой народа.
   
Сведения о том, что происходило в камерах допроса за несколько месяцев до начала Нюрнбергского процесса, проливают призрачно-слабый свет на главных деятелей нацистского режима, растерявших свой лоск, который они надеялись показать даже во время суда.
   
Джексон, который не мог поверить, насколько мелки в действительности были эти монстры, лично посетил Риббентропа в тюрьме, чтобы самому услышать, что они говорят.
   
Джексон: Вы берете на себя ответственность за агрессивную войну?
  
Риббентроп: За агрессивную войну — не могу.
   
Джексон: Вы готовы взять на себя какую-нибудь ответственность за депортацию подневольных рабочих? Вы, конечно, знали об этих мероприятиях?
   
Риббентроп: То, что я знал об этих мероприятиях, я имею в виду, что мы делали для этого, например, доставляли людей, я имею в виду, — это происходило на основе правительственных соглашений, заключенных с этими странами.
   
Джексон: То есть вы не берете на себя никакой ответственности за политические меры по депортации подневольных рабочих?
   
Риббентроп: Подневольных рабочих? Нет.
   
Джексон: И я предполагаю, что вы не берете на себя ответственность за концентрационные лагеря?
   
Риббентроп: Нет. Этого я не могу сделать.
   
Джексон: И за политику уничтожения евреев?
   
Риббентроп: Вы имеете в виду эти криминальные вещи? Этого я не могу сделать.

   
Джексон сдался. Болтовня преступников и свидетелей казалась ему бесполезной. Главный обвинитель отдал распоряжение вести весь процесс, опираясь прежде всего на документы.
   
Немцы ничего не предпринимали без того, чтобы не сделать об этом запись. Джексон решил привести к виселице своих заключенных с помощью их собственных документов.
   
Сотни следователей разъехались по освобожденной Европе, чтобы в подвалах, бункерах и канцеляриях найти письменные доказательства чудовищных злодеяний, совершенных немцами.
   
Самый драматичный документ следователи обнаружили сразу же. Он был составлен человеком, на руках которого было больше крови, чем у любого другого нациста. Генерал-губернатор Польши Ганс Франк сбежал от Красной армии в родной Шлирзее и беззаботно отдал себя в руки американских солдат, планируя заключить с ними сделку. Надеясь на хорошее обращение, он показал, где были спрятаны разыскиваемые по всему миру культурные ценности. А потом и еще кое-что: свой дневник — 42 тома, 11 367 страниц.
   
Американские военные взяли Франка под стражу, как и всех остальных, и передали дневники специалистам. Известный арестант вел свои записи с такой же безжалостной откровенностью, с какой он долгие годы демонстрировал свое кровавое господство в Польше. «Я — первый номер в списке военных преступников Рузвельта», — хвастался Франк еще тогда, когда такого списка и в помине не было, и вел себя еще более жестоко. Во время приемов он кичился своими злодеяниями: «Евреи? Да, у нас еще осталась парочка, но мы об этом позаботимся».
   
Все, что во время подобных вечеринок говорил Франк, должен был стенографировать слуга — для дневника. Вот запись от декабря 1941 года, сделанная на приеме по случаю Рождества: «Евреи и для нас чрезвычайно опасны. По оценкам, в нашем генерал-губернаторстве их 2 500 000».
   
Январь 1944 года: «В настоящее время в нашем генерал-губернаторстве осталось не более 100 000 евреев».
   
О том, что случилось с остальными, следователи Джексона узнали из польских документов: «Все жертвы должны были снять с себя одежду и обувь, которые позднее были собраны. Затем всех, сначала женщин и детей, погнали в камеру смертников. Маленьких детей туда просто бросали».
  
Грузовики, доверху нагруженные документами о концентрационных лагерях, массовых расстрелах на оккупированных территориях, горящих кострах из людей и деревьев — свидетельствами геноцида, — съезжались в Нюрнберг из всех частей Европы. Доклад «команды ликвидаторов» об умерщвлении людей газом в автомобильном фургоне заканчивался приветствием рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру и содержал «наилучшие пожелания госпоже Гиммлер и маленьким Гиммлерам».
   
Но не это искал Джексон. Документы, доказывающие геноцид, могли шокировать весь мир, но перед правоведом из Вашингтона на первом месте стояло совсем другое преступление, осудив которое он хотел совершить дело всемирно-исторического значения: «худшее из всех преступлений» — агрессивная война.
   
Прибрав к рукам всю Европу, напав на Польшу и Советский Союз, страдающий манией величия Гитлер фактически довел до абсурда 300-летнее учение о международном праве. Со времен окончания Тридцатилетней войны, со времен заключения Вестфальского мира 1648 года действовало право суверенных государств посылать своих граждан на битву против граждан другого суверенного государства. Это было ни хорошо, ни плохо, ни несправедливо, ни противозаконно — это была война.
   
Слова Клаузевица, что война — это не что иное, как продолжение политики другими средствами, навлекли на их прусского автора много нападок. Но он всего лишь описал действовавшее международное право.
   
Однако война Гитлера была другой — она превратилась в «тотальную войну». Международные договоры, гуманитарное военное право, защита мирного населения и даже различие между солдатами и гражданскими лицами — все это больше не существовало. Старое международное военное право потеряло свою защитную силу. Оно не могло помешать британским бомбардировщикам лишить жизни мирное население Дрездена. Оно не могло помешать бомбардировщику Enola Gay стартовать 6 августа 1945 года для того, чтобы сбросить на давно побежденную Японию атомную бомбу.
   
Как заявил красноречивый Джексон, человеческая цивилизация не переживет повторения такого безумия. Новое международное право, основанное на морали, не должно быть слепым по отношению к воинственным правителям и генералам. Война — это уже не просто война, «война — это преступление».
   
Бомбардировщик Enola Gay летел по направлению к Японии, а в Лондоне все еще спорили по поводу смелого предложения Джексона объявить войну преступлением. Начиная с июня представители стран-победительниц — Великобритании, Советского Союза, США и Франции — регулярно встречались в Londoner Church House. Они старались так сформулировать обвинение против преступников, заключенных в «помойке», чтобы это не было похоже на правосудие победителей.
   
Джексон озвучил концепцию Бернайса о коллективном заговоре, начало которому положил «захват власти Гитлером» в 1933 году. По мнению Джексона, целью была война, а все остальные зверства, убийство евреев, концентрационные лагеря, «были либо подготовкой к ней, либо частью ее проведения».
   
Холокост как путь к войне? Массовые убийства для окончательной победы? Выступая в Лондоне с докладом, Джексон сказал: «Международный орган может заняться рассмотрением программы по уничтожению евреев и нарушению прав меньшинств только по одной причине: все это было частью плана по подготовке наступательной войны, противоречащей нормам права».
   
В концепцию юриста Джексона не вписывалось, что геноцид — это преступление само по себе. Во время войны люди убивают, чтобы победить, во время холокоста люди убивали, чтобы убивать.
   
Британцы, сидевшие за столом переговоров, с трудом восприняли американскую точку зрения и с еще большим трудом — концепцию Бернайса, по которой геноцид был частью большого нацистского заговора.
   
Размышления коллеги Джексона о войне казались остальным участникам переговоров прямо-таки опасными. «Основной моральной проблемой, — цитировал Джексон своего военного министра Стимсона, — является война, а не ее методы». Странам-победительницам было трудно принять такой подход: ведь если война является преступлением, это значит, что ни одно даже самое миролюбивое государство больше не сможет прибегать к ней как к средству политики.
   
Особенно французы не могли признать так далеко идущее ограничение государственного суверенитета. «Мы не считаем начало наступательной войны наказуемым преступлением», — заявили они в Лондоне.
   
Глава советской делегации на переговорах Иона Никитченко — на Нюрнбергском процессе он впоследствии стал членом Международного военного трибунала от Советского Союза — не мог видеть это иначе. А вдруг всплывет, что при планировании нападения на Польшу Сталин заключил пакт с Гитлером?
   
У русского юриста была идея: Джексон получит свою «наступательную войну», если определение такого преступления будет распространяться только на деяния немцев и их союзников-итальянцев.
   
Хитроумная идея по выводу России с линии обстрела чуть не сорвала весь Нюрнбергский проект. Джексон считал, что международное право, распространяющееся только на проигравших, является не международным правом, а правосудием победителей. Каждый должен признать, что новая мораль войны действительна и по отношению к нему, — или Джексон уедет и будет планировать исключительно американский процесс.
   
В последний момент британцы предложили компромисс: они готовы смириться с тезисом наказуемости наступательной войны, но не с попыткой одновременно покарать холокост как часть военного заговора.
   
По мнению конструкторов нового международного права, попытка наказать виновных в преследовании евреев в собственной стране за «преступление против человечности» тоже переходила допустимые границы. Действительно ли нужно рассматривать подобные внутренние дела в международном суде? Не придется ли вскоре и другим государствам давать объяснения?
   
Тем не менее Джексон добился своей важнейшей цели. Успокоился и Никитченко, поскольку компетенция Нюрнбергского суда ограничивалась делом Германии.
   
В конечном счете Устав Международного военного трибунала, подписанный 8 августа, содержал три главных пункта обвинения:
   1. Планирование и проведение наступательной войны.
   2. Нарушение военных законов и обычаев — то есть военные преступления.
   3. Преступления против человечности, если они связаны с военными преступлениями.
   
Эти три пункта должны были стать моделью современного международного права. Джексон пережил триумф. Но это была пиррова победа. После Нюрнбергского процесса международное право никогда больше не признавало наступательную войну преступлением.
   
Вскоре Бернайс вернулся в Вашингтон — разочарованным и ожесточенным. Ради собственной славы его начальник пожертвовал «концепцией заговора». В Нюрнберге речь пойдет только о войне, а такое единственное в своем роде преступление, как холокост, будет упомянуто лишь вскользь.
   
Понадобилось 50 лет для того, чтобы международное право оправилось от лондонского компромисса. Только накануне трибунала по Югославии в Гааге было исправлено упущение, которое заключалось в том, что террор правительства против собственного народа не считался преступлением. С тех пор специалисты по международному праву называют нидерландскую судебную метрополию «Нюрнбергом номер два».
   
А в те послевоенные дни «Нюрнберг номер один» был мертвым городом — ninetyone percent destroyed, говорилось в официальных докладах американских военных.
   
Посреди развалин обвинителям предстояло создать импровизированный город юстиции. Штаб-квартирой стал чудом сохранившийся Grand Hotel. Американцы привезли персонал и оборудование. Транспортный самолет доставил мировую новинку — устройство для синхронного перевода от IBM с 550 наушниками.
   
Здесь за все платят американцы, это их зона, и у них явно хватает денег. Один Джексон привез с собой более 200 помощников, а еще должны прилететь судьи. Ясно, кто здесь играет первую скрипку, — от Великобритании присутствуют всего 34 юриста, русские и французы тоже не могут внести слишком большой вклад.
   
Люди, вершащие суд народов, по крайней мере, оживляют город, население которого сократилось на 70%: одни мертвы, другие сбежали. Хорошие отношения с юристом могут означать для побежденных местных жителей горячую еду — или даже больше того. «Запрещено, запрещено», — передразнивает Джексон надписи на щитах вдоль дорог, запрещающих победителям вступать в контакт с красивыми, бедными, замерзающими, голодными немецкими девушками.
   
Городская администрация предоставила в служебное пользование Джексону на время его пребывания в Нюрнберге не что иное, как 16-цилиндровый «мерседес» Риббентропа. Но Джексон от машины отказался, как и от проживания в замке Faber-Castell: «Журналисты сделают из меня посмешище». Поэтому в замке пришлось разместить самих журналистов.
   
«Техасский бар», — было написано большими буквами на стене в зале номер 600. «Сегодня пиво по полмарки». Здесь уже побывали американские солдаты, облюбовавшие для себя зал заседаний мало разрушенного здания Дворца юстиции. Сюда привезли команду американских рабочих и строительных экспертов, которые за несколько недель превратили старую постройку в историческое место.
   
Зал расширили, чтобы обеспечить достаточно места для прессы и публики, окна в стенах замуровали, чтобы нельзя было снимать процесс на кинокамеру, установили красные и желтые лампы, которыми могли управлять переводчики: красный — «стоп», желтый — «говорите медленнее». Сигнальное устройство смонтировали даже в комнате для журналистов: один звонок — заседание начинается, три звонка — сенсационное высказывание. Они профессионалы, эти американцы. По крайней мере, в области технологий. А вот из-за вопроса, кто в конечном счете должен сидеть на скамье подсудимых в этом прекрасно оснащенном зале суда, в последний момент возник хаос, который угрожал сорвать процесс.
   
Когда в сентябре 1945 года помощники Джексона составили первое обвинительное заключение, среди обвиняемых все еще значились «Адольф Гитлер, он же Адольф Шикльгрубер», Генрих Гиммлер и Йозеф Геббельс. На всякий случай. Слишком велик был страх, что вопреки всем сообщениям демоны остались в живых и неожиданно объявятся во время процесса.
   
Джексон придавал особое значение внесению в список обвиняемых какого-нибудь значимого представителя германской экономики. Ведь именно крупные немецкие промышленники сделали возможной войну. Джексон был уверен, что представителем самых темных сил поджигателей войны является Крупп. Французы и британцы согласились с ним.
   
Но когда старому Густаву Круппу, жившему в своем поместье в Австрии, хотели вручить обвинительное заключение, сотрудники Джексона поняли, что из этой затеи ничего не выйдет. 75-летний патриарх был практически мертв. Он лежал в своей постели в полузабытьи и не понимал, чего от него хотят.
   
Но при чем тут Густав? Ведь Джексон хотел привлечь к суду Альфреда, его сына, который вел дела отца на протяжении многих лет. Однако британцы внесли в официальный список Густава, и Джексон этого не заметил.
   
Обвинитель был вне себя. Он пообещал своему президенту найти какого-нибудь немецкого промышленника, которого можно привлечь к суду, а президент пообещал это американской общественности.
   
Однако коллеги Джексона не были готовы вместо Густава просто посадить на скамью обвиняемых Альфреда. «Речь идет о судебном деле, — поучал британский обвинитель сэр Хартли Шоукросс, — а не об игре, в которой заболевшего участника можно заменить другим». Достигнув договоренности, что можно будет осудить Альфреда в ходе одного из последующих процессов — как позднее и произошло, — Джексон остался доволен.
   
В результате в нюрнбергской тюрьме, отдуваясь за всю немецкую экономику, оказался бывший глава рейхсбанка Яльмар Шахт, что оставалось загадкой не для него одного — ведь из-за предполагаемой связи с организаторами восстания 20 июля 1944 года он был отправлен Гитлером в концентрационный лагерь. Судьи тоже не поняли выбора Джексона и в конце процесса оправдали Шахта.
   
8 октября 1945 года над каналом между Британскими островами и континентом бушевали осенние ураганы. Маленький самолет Anson королевских ВВС бросало из стороны в сторону. Дикая тряска явно не прошла даром для пассажира. Летящий в этом самолете врач держал перед ним ведро. Рудольфа Гесса, самого известного летчика Третьего рейха, вырвало. Гесс летел в нюрнбергскую тюрьму для военных преступников, к своим бывшим друзьям, которые уже сидели там.
  
 И для Геринга полет на самолете в Нюрнберг был последним в жизни путешествием. Его поместили в камеру номер пять на первом этаже затхлого кирпичного здания, расположенного позади Дворца юстиции, Гесс стал его соседом. В день прибытия состоялось необычное свидание.
   
В 14.30 Гесса проводили к начальнику американской группы, ведущей допросы, полковнику Джону Амену. Там уже ждал Геринг.
   Амен: Ваше имя Рудольф Гесс?
   Гесс: Да.
   Амен: Посмотрите, пожалуйста, на человека, сидящего справа от вас.
   Гесс: На него? (Показывает на Геринга.)
   Амен: Да.
   Геринг: Вы меня не знаете?
   Гесс: Кто вы?
   Геринг: Вы должны меня знать. Мы многие годы вместе работали.
   Гесс: У меня с некоторых пор амнезия, особенно сейчас, перед процессом. Это ужасно, но врач говорит, что память вернется.

   
Был ли он сумасшедшим или только притворялся? Этот вопрос занимал не только Геринга, который, качая головой, вернулся в свою камеру, но и всю тюрьму. Сможет ли бывший заместитель Гитлера уклониться от обвинения и избежать ожидающего его смертного приговора, помутившись рассудком?
   
Во время долгих, одиноких недель ожидания у каждого из заключенных были свои методы избежать приближавшегося процесса. Альберт Шпеер — министр вооружений и командующий миллионной армией людей, угнанных для принудительных работ, — направлял письма Джексону, в которых предлагал свое сотрудничество. А правитель Польши Ганс Франк все больше погружался в религиозное безумие, он пожелал креститься прямо в камере и нервировал тюремного психолога многочасовыми излияниями жалости к самому себе.
   
Тюремный портной заходил к заключенным, чтобы снять мерку для предстоящего «большого выхода» в зале номер 600. У кого не было приличной одежды, тому сшили костюм в неброских сине-коричневых тонах. Герингу позволили надеть один из прихваченных с собой коричневых мундиров. Однако все ордена пришлось снять.
   
Суд народов был назначен на 20 ноября. Подсудимых, каждый из которых правой рукой был прикован к руке надзирателя, провели гуськом из тюрьмы в подвал Дворца юстиции. Лифт доставил людей, на которых в тот день смотрел весь мир, в зал судебных заседаний номер 600. Ослепленные ярким светом прожекторов, они искали свои места на скамье подсудимых. «Внимание!» — воскликнул судебный пристав. Джексон был у цели. Нюрнберг номер один мог начинаться.

Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK