Наверх
20 ноября 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2001 года: "Токовая терапия"

Российская экономика страдает оттого, что энергия стоит дешево. Ее подорожание никак не скажется на деятельности большинства российских компаний. По крайней мере, так считает заместитель председателя правления РАО ЕЭС России Валентин ЗАВАДНИКОВ.«Профиль»: Валентин Георгиевич, в чем основной конфликт вокруг реструктуризации РАО?
Валентин Завадников: Нет процесса, который называется реструктуризация РАО. Точнее, он не первичен. Есть несколько групп интересов и разная ментальность, разные представления о жизни. И проблема вокруг реструктуризации начинается именно с них.
В частности, речь идет о том, как лучше добиваться оптимизации издержек — при помощи планового хозяйства или рыночных механизмов. В первом случае управлять ценами и издержками должно государство при помощи собственных регулирующих механизмов. Во втором случае и ценами, и издержками управляет баланс спроса и предложения.
Я лично считаю, что рыночные механизмы эффективнее, но одномоментно переходить от нерыночных к рыночным механизмам опасно: возникают различные риски и социальные последствия.
Суть преобразований, на мой взгляд, очень проста: необходимо, чтобы цена на товар определялась соотношением спроса и предложения, необходимо, чтобы инвестиционные решения принимал не чиновник, а собственник инвестиционного ресурса. Эти тезисы подходят для любой отрасли. Если вы понимаете, что эти два пути самые эффективные в нормальном либеральном государстве, то вы перестраиваете отношения в отрасли исходя из этих тезисов.
«П.»: Если исходить именно из этих тезисов, что необходимо сделать?
В.З.: Как только вы понимаете, что необходимо состыковать спрос и предложение, вы обнаруживаете, что отрасль неоднородна. У нас есть много разных видов деятельности: производство электроэнергии, производство электроэнергии и тепла одновременно, глобальный транспорт энергии, мелкий транспорт (раздача пользователям), сбыт электроэнергии. И есть собственно управление всей этой инфраструктурой. Понятно, что во всех этих сферах реально монопольными являются только сетевые ресурсы. Все эти виды деятельности нужно разделить. В противном случае тот, кто будет находиться рядом с естественной монополией, будет пользоваться ее монопольными преимуществами. В тех частях системы, где нет монополии, нужно строить рыночные отношения, либерализовать систему ценообразования, чтобы цену диктовал не дядя, а рынок.
Здесь появляется следующая проблема: как правильно скомпоновать производителей и потребителей, чтобы они имели равные стартовые условия для конкуренции, чтобы не становились локальными монополистами и чтобы не могли влиять на цены с целью извлечения сверхприбыли. Так, не должны находиться в одних руках генерирующие мощности, которые чисто технологически находятся в ситуации, когда у окружающих потребителей нет возможности пользоваться услугами конкурентов. В одних руках не должны быть сосредоточены и мощности, которые формируют цену.
«П.»: Есть ли у вас расчеты, моделирующие ценообразование после выделения монопольной составляющей?
В.З.: Мы провели ряд расчетов, но сейчас это, скорее, теория. Мы посчитали модель предложения. Определили 13 ценовых зон, скомпоновали с точки зрения рынка генерирующие мощности, сделали несколько прогнозов цен, имея в виду возможный рост потребления, возможное подорожание угля, газа и т.п. Мы попытались определить уровень средней цены предложения и величину ее перепадов по зонам. Так вот, у нас получилось, что перепады между зонами максимально двукратные, перепады между пиками потребления (день—ночь) троекратны. Это нормально и не страшно.
«П.»: Какова сейчас, по вашим подсчетам, рыночная цена энергии?
В.З.: Я думаю, что цена при дерегулировании рынка будет в пределах 2 центов за киловатт.час на выходе с генератора.
Дальше цена поползет вверх. Где она остановится — не знаю. Думаю, лет через десять она будет на уровне 3,5—4 центов, что вполне соответствует мировому уровню. Но если срочно не заниматься проблемой реструктуризации, то через десять лет энергия может стать намного дороже. Как в Армении — до 8 центов. Когда система начнет давать серьезные сбои, восстанавливать ее будет существенно сложнее.
«П.»: Выдержит ли экономика такое повышение?
В.З.: Мы попытались понять, как отреагирует на эту цену потребитель. Эластичен ли спрос и какова его динамика. Расчеты показывают, что на сегодня спрос на энергию неэластичен. То есть повышение цены на 10% никак не скажется на объеме потребления.
«П.»: То есть можно поднимать цену сколько угодно?
В.З.: Теоретически сложно подсчитать, в какой момент спрос становится эластичным для эффективного бизнеса. Ведь у большинства крупных потребителей бизнес находится не в легальной части экономики, то есть мы не можем учитывать влияние налоговой системы. Но у нас есть гипотеза, что, если не включать реально энергоемких потребителей — металлургию и химию,— эластика начинается на уровне двукратного повышения цены.
Для некоторых металлургов эта цифра ниже. Ее нужно считать. У них ведь действительно очень большая часть себестоимости — энергия (до 27%).
«П.»: Вы говорите о том, что в России можно относительно безболезненно повышать цены на энергию. Однако в США именно рост цен привел к кризису и отключениям электричества.
В.З.: Абсолютно не связанные ситуации. Цена в России, в отличие от США, сейчас ниже себестоимости, именно поэтому она будет расти неизбежно. Далее, речь идет не о кризисе в нашем понимании, а о предкризисном состоянии в одном штате — в Калифорнии, где, во-первых, много лет не строятся генерирующие мощности (это запрещено законом), а во-вторых, там цена для потребителя фиксирована, а оптовая цена — нет. Поэтому рост оптовой цены привел к банкротству сбытовых компаний. Думаю, они очень скоро решат проблему — дерегулируют розничную цену, разрешат строить новые мощности и т.п. Ситуации в Калифорнии и России сравнивать просто некорректно.
«П.»: Когда вы говорите об эластичности спроса на энергию в России, вы имеете в виду закрытие предприятия или начало энергосбережения?
В.З.: Я сейчас говорю именно о такой эластичности, когда начинают считать деньги и реально запускать процессы энергосбережения. Эти процессы можно разделить на те, которые не требуют инвестиций: условно говоря, нужно выключать свет, когда он не нужен, и переводить, когда это возможно, потребление в периоды с более низким тарифом и т.п. Далее начинается инвестиционное энергосбережение. Когда, грубо говоря, лампочка накаливания меняется на газонаполненную и т.п. Это требует денег. Но это еще не начало структурной перестройки, когда цена на энергию становится фактором конкуренции. Двукратное повышение, как я уже сказал, почти не влияет ни на кого, кроме энергоемких производств, потому что сейчас энергетическая составляющая не превышает в основном 4% в структуре себестоимости.
«П.»: А как быть, например, алюминщикам?
В.З.: Это вопрос, и он требует обсуждения. Но дело в том, что крупный потребитель всегда договорится напрямую со станцией, которой выгодно отпускать энергию, может быть, по меньшей цене, но иметь длинный контракт и гарантированный сбыт.
«П.»: Есть ли ресурсы для энергосбережения в остальных отраслях?
В.З.: Есть, и немалые. За последние восемь лет энергоемкость экономики возросла на 40%. Это значит, что энергию стали тратить на 40% менее эффективно. У нас очень энергоемкая экономика. В долгосрочной перспективе мы проигрываем даже нашим соседям по СНГ, у которых, в отличие от нас, уже есть рынок энергии, и она не дармовая. Они развивают энергосбережение и приобретают конкурентные преимущества перед нами.
«П.»: Какой части экономики либерализация будет не под силу и как обстоят дела с населением?
В.З.: Это трудно сказать, но уверяю вас, не критично большой. Все, что связано с производством продуктов питания, останется конкурентным. Слишком мала часть энергии в себестоимости. А те предприятия, которые вынуждены будут закрыться, не нужно поддерживать. Поддерживать надо сильных, и не за счет собственной энергосистемы. Что касается населения, то треть его живет за чертой бедности. Давайте субсидировать именно их. Это называется «адресная социальная политика».
При этом мы становимся эффективными. Мы можем эффективнее развивать компанию, мы можем платить больше налогов и т.п. Более того, можно более цивилизованно решить вопрос с субсидиями. Например, мы готовы часть средств за счет специального налога с оборота отдать в социальные отрасли, которые составляют 15% потребителей. Сделайте 5-процентный налог на 3—4 года. Мы готовы. Но это уже не решение компании, а решение страны.
Вообще, честно говоря, рассуждения на тему того, что подъем цен на электричество угробит всю российскую экономику, часто либо бессодержательны, либо продиктованы вполне понятными интересами.
«П.»: А кто и почему против вашей схемы реструктуризации?
В.З.: Групп интересов несколько. Когда начинают наводить порядок, это обязательно кому-то не нравится. По нашим подсчетам, в 1998 году черный оборот вокруг РАО составлял до миллиарда долларов в год. Сегодня этот сектор ужался раз в пять. Эти деньги потеряли наши менеджеры, вплетенные в схемы и вокруггубернаторские структуры. Последние крайне недовольны и тем, что мы хотим отобрать у них почти все административные рычаги регулирования. Если произойдет реструктуризация, они не смогут в такой степени, как сейчас, определять цены. У них останется лишь транспортная составляющая. Масштаб регулирования сжимается раз в пять. Это не на руку и крупным потребителям. Они всегда находятся в особых отношениях с губернаторами, попадая в привилегированные группы.
Мало кто говорит, что у нас средняя и мелкая промышленность очень часто дотирует крупную. Крупные предприятия имеют возможность договориться и предлагают более низкие тарифы.
Во всей стране как бы создан рынок, но почему-то нет структурной реформы и нет реструктуризации естественных монополий. Структурной реформы нет как раз потому, что не реструктурируются естественные монополии. Мы ведь очень многие предприятия дотируем.
Так вот, есть эти группы интересов. Все остальное — пиар-проекты. Тема политически удобна. При ближайшем рассмотрении получается, что большинство говорящих на эту тему на самом деле мало что в ней понимают. И споры ведутся не с точки зрения содержательной, а с точки зрения именно пиара того или иного персонажа. Говорят о том, что нельзя рисковать, нельзя отдавать родину иностранцам, нужно думать о потребителе и населении. И прочий стандартный социальный пакет, несущий очень небольшую смысловую нагрузку.
«П.»: Ваш конфликт с Минатомом — это тоже пиар?
В.З.: Там есть реальные противоречия, суть которых в следующем. Они хотят одну генерирующую компанию. Если будет так, то фактически в ряде зон эта компания может стать локальным монополистом. Мы говорим, что так быть не должно, и предлагаем сделать несколько компаний. Для Минатома такой вариант менее предпочтителен. Понятно ведь, что одной структурой управлять проще.
«П.»: В результате реструктуризации может поменяться и структура собственности РАО. Согласны ли вы с тем, что монопольная составляющая должна остаться за государством?
В.З.: На самом деле, естественная монополия может быть или не быть государственной. Но тариф естественной монополии всегда социальным. А поэтому она неинтересна как бизнес, ведь государство постоянно будет пытаться этой ценой играть. Если она неинтересна как бизнес, туда не пойдут инвестиции. Именно поэтому государство и оставляет ее за собой.
Есть и политический момент. Считается, что народные массы хотят, чтобы монополии были достоянием государства.
«П.»: Достаточно ли доли в размере 52,5% для того, чтобы государство удерживало нужный уровень контроля за РАО?
В.З.: На мой взгляд, да, достаточно. Доля может быть и выше. Это все равно. Но государство должно за это заплатить. Нужно ли? По-моему, нет. Долю в генерирующих мощностях можно впоследствии продать.
«П.»: То есть первый шаг — реструктуризация, а потом — приватизация?
В.З.: Идет традиционная дискуссия о том, что первично: реструктуризация, приватизация, либерализация. Для меня нет вопроса, что в какой последовательности делать.
Есть два первичных процесса — реструктуризация и либерализация. Они параллельны. Бессмысленно либерализовать рынок, сохранив большое количество конфликтов интересов. Отпускать цены, сохранив РАО в его нынешнем виде, не имеет смысла. При этом бессмысленно реструктурировать компанию, не допуская дерегулирования.
Понятно, что приватизация имеет смысл только после того, как эти процессы пройдут. Потому что иначе мы будем продавать бизнес по цене железа. Активы слишком недооценены, и непонятно, сколько они стоят и будут стоить.
Приватизация — единственный вменяемый способ привлечения инвестиций. Сегодня в сторону создания рынка энергии и приватизации отрасли двигаются все страны мира. В России же до сих пор идет дискуссия: рынок или не рынок?

ВЛАДИМИР ЗМЕЮЩЕНКО

Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK