Наверх
14 ноября 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2002 года: "Трещина"

Проблема, однако, существует не только в рамках политической демагогии: процесс имущественного расслоения прежде довольно однородного общества идет уже десять лет, и без всяких коммунистов понятно, какими потенциальными опасностями он чреват.Мера напряжения

Однако даже при полном осознании этих опасностей соломки вовремя подостлать не получается: страна слишком бедна, а овес, как говорится, нынче дорог. По ухабистому проселку приходится ехать без всяких амортизаторов, надеясь лишь на народный здравый смысл и остатки общей исторической памяти.
В исторической памяти народа должен вроде бы стоять психологический барьер-запрет на масштабное социальное насилие: революция уже была и счастья не принесла, стало быть, наступать на те же грабли бессмысленно. Правящей верхушке историческая память должна предписывать другое: социальное напряжение — вещь неизбежная, в некоторых случаях даже стимулирующая развитие общества, но есть некая мера этого напряжения, переступать которую нельзя — дальше следует раскол нации и социальная катастрофа. Вычислить эту меру рационально-математическим путем вряд ли возможно (уравнение содержит слишком много неизвестных) — тут как раз начинается сфера, где политика граничит с искусством.
Впрочем, и без особого искусства, только на основе простейшего анализа всем доступного исторического опыта можно обозначить какие-то вещи, допускать которых ни в коем случае нельзя.
В частности, история России после Петровских реформ свидетельствует, что не так страшно имущественное и сословное неравенство, как раскол страны по культурно-цивилизационному признаку. А сочетание того и другого — прямой и относительно скорый путь к социальному взрыву.
Ведь что сделал Петр, которого по справедливости называют иногда первым русским революционером и даже большевиком? Он насильственно европеизировал тогдашние «верхи» — дворянство и чиновничество, он железной рукой вырвал их из средневекового безвременья, где «часов не наблюдали», и вбросил в динамично развивавшуюся мировую историю.
Конечно, приобщение правящего класса к чужеземной культуре было формальным и поверхностным, чисто инструментальным, то есть заимствовались навыки, техника, какие-то отдельные институции, вырванные из породившей их естественной среды. Для превращения России в великую военную державу этого хватило, но Европой Россия отнюдь не стала, потому что при этом Петр совершенно не позаботился об изменении образа жизни, мышления и культуры подавляющего большинства населения России: крестьяне как жили по сельскохозяйственному, природному календарю, так и продолжали по нему жить — в XVIII и ХIХ веках точно так же, как в X или XII.
То есть до Петра крестьянина и дворянина разделяло имущественное и сословное неравенство, но они прекрасно понимали друг друга, поскольку были людьми одной культуры, придерживались одних и тех же обычаев, исповедовали одни и те же ценности. А после Петра положение радикально изменилось: приобщение верхов к европейской культуре сделало барина чем-то вроде иноземца в родной деревне и сама русская цивилизация как бы раздвоилась на самостоятельные и в конечном счете враждебные друг другу ветви. Когда лучшие русские умы опасность такого раздельного развития цивилизаций осознали, сделать что-либо было уже очень трудно — пропасть между XII и XIX веком оказалась слишком велика, чтобы ее могли преодолеть скудно финансируемые правительственные заботы о народном просвещении и даже отмена крепостного права.
Пропасть эта в конечном итоге была завалена только трупами жертв Гражданской войны и последовавшего за ней многолетнего террора: по России словно стальной каток прошел, сгладивший все неровности и неравенства на ее поверхности. Причем большевики заботились не только об имущественном уравнении, перераспределяя собственность и доходы: ревниво следили они и за культурным рельефом страны, подсыпая песочка в низины и безжалостно срезая выпуклости. В результате им удалось почти невозможное — создать в общем и целом социально однородное общество на основе невысокого уровня достатка и культуры.
Даже противоречия между городом и деревней, особенно острые для недавно еще аграрной страны, им удалось в конце концов снять — с одной стороны, путем разрушения традиционного деревенского уклада в ходе коллективизации, а с другой — превращением городов в «населенные пункты» какой-то смешанной, индустриально-аграрной природы, не известной никакой другой цивилизации в мире, кроме советской.
Здесь вчерашний крестьянин, вытесненный из разоренной деревни на завод, встречался с рабочим и даже интеллигентом, которым, чтобы прокормить семью, требовался участок земли за городом. Так что понять друг друга на почве общей заботы о выживании им было совсем нетрудно.
Люди, принадлежащие к советской цивилизации, действительно говорили на одном языке, имели понятные друг другу заботы, стремились достичь в этой жизни целей, потолок которых всем был заранее известен.
Это, между прочим, было основой социальной стабильности советской цивилизации в ее зрелые годы. Но это же и превратило страну в огромное застойное болото, из которого пришлось в конце концов выбираться, чтобы совсем не утонуть.
Чистота эксперимента

С началом экономических реформ быстрее всего произошла имущественная дифференциация общества. Края «спектра» здесь не очень интересны — и сказочно разбогатело на разделе государственной собственности, и безнадежно выпало в экономический «осадок» относительное меньшинство населения. Рассуждать о справедливости-несправедливости случившегося и поздно, и бессмысленно. Факт тот, что не эти меньшинства определяют структуру общества, а огромная и очень аморфная на первых порах середина, чье место на социальной лестнице зависит не от случая и не от возраста, а от личных усилий каждого. Собственно, постепенное расслоение и структуризация этой многомиллионной социальной середины и составляет смысл «экономической истории», если можно так выразиться, последних десяти лет.
Но еще интереснее другое: на первых порах и «новые богатые», и «новые бедные», и не определившиеся «середняки» были представителями одной — советской — культуры. Вчера еще они были друзьями, одноклассниками, соседями, стреляли друг у друга трешку до получки, их образ жизни, обычаи и привычки различались минимально.
И тут появились вдруг реальные деньги, да еще у всех разные: вряд ли история когда-нибудь ставила такой же «чистый эксперимент», чтобы выяснить их социально-культурную роль.
Грубо упрощая, можно сказать, что вопрос в этом эксперименте был задан примерно так: вот люди, порожденные одной цивилизацией, она долго и целенаправленно делала их «социальными близнецами». Спрашивается: насколько быстро участие в реальной экономической жизни, связанное с неизбежным неравенством доходов, приведет к появлению не только количественной (на уровне потребления), но и качественной (на уровне менталитета) разницы между ними?
В хаосе и смуте первых пореформенных лет вопрос этот оставался некоторое время без ответа. То есть понятно было, конечно, что внезапно обедневшие испытывали к внезапно разбогатевшим мало теплых чувств, но, например, тут же появившиеся анекдоты про «новых русских» демонстрировали хоть и насмешливое, но все-таки вполне родственное отношение к персонажам.
«Новые русские» рисовались в этих анекдотах «такими же, как мы», только несколько одуревшими от нечаянно свалившегося на голову богатства. Подразумевалось как бы даже, что богатство как пришло, так и уйдет, потому что «наш человек» не создан для регулярного благоденствия. Да и способы, которыми оно добывалось (воровство и бандитизм, только чуть покрупнее, чем привычные их бытовые формы), тоже, в общем, были большинству понятны и слишком строгому моральному осуждению (по крайней мере в анекдотах) не подвергались.
Но совсем другое отношение, нежели к социально близкому «новому русскому», демонстрировал народ к еще одному фольклорному персонажу, возникшему вскоре после начала реформ.
Звали его «Чубайс» (кавычки здесь не лишние, потому что к реальному Анатолию Борисовичу этот образ имел мало отношения), и присутствовал он в народном сознании вне всяких фольклорных жанров, поскольку ни в один из них не умещался: столько ненависти, страха и непонимания было в этот образ вложено, что достаточно было просто помянуть его, словно черта. При этом имени в праведной истерике заходились не только малограмотные представители «низов», но и вполне, казалось бы, интеллигентные люди: настолько «Чубайс» представлялся иноприродным и инокультурным явлением.
То есть «новые русские» были так, казусом, игрой случая, а за «Чубайсом» чувствовалось неумолимое, систематическое наступление нового и совершенно чуждого большинству порядка жизни, который устанавливается всерьез и надолго.
И теперь, когда он, этот порядок, в общем и целом установился, когда в активную жизнь выходят уже дети и «новых богатых», и «новых бедных», можно не без тревоги констатировать: в России опять формируются два чуждых друг другу мира, две культуры, две цивилизации.
Две логики

Оставим опять же в стороне очень богатых и очень бедных, посмотрим, как распределилась здоровая и способная к труду «середина». Чтобы избежать излишней социологической дробности, но не упустить при этом драматичности всего процесса, достаточно выделить две условные группы: это пресловутый «средний класс» и такие же пресловутые «бюджетники».
Чтобы много не рассуждать, поясню их «ментальную» разницу, которая очень быстро углубляется, простой картинкой.
Вот представьте себе: типичная семья «среднего класса» смотрит новости по ТВ. Показывают сюжет об очередной голодовке шахтеров (врачей, учителей, авиадиспетчеров и т.д. и т.п.), призванной заставить власти выплатить им многомесячную задолженность по заработной плате. Сорокапятилетний, предположим, отец семейства смотрит примелькавшийся сюжет со скукой, но его двадцатилетний сын, который и учится, и при этом где-то работает, получая в месяц несколько больше той суммы, из-за которой шахтеры или учителя голодают, искренне не понимает ситуации: «Если им так мало и так нерегулярно платят, то почему они не хотят поискать себе работу получше?»
Отец, который еще застал советскую цивилизацию в расцвете сил, «бюджетников» прекрасно понимает, но понимает он и то, что рационально объяснить сыну их поведение практически невозможно. Тем не менее попытку делает: «Ну, в этом городе, наверное, очень мало рабочих мест, поэтому они держатся за то, какое есть».
Юношу такой ответ не удовлетворяет: «Если нет работы в этом городе, значит, надо поискать ее в другом! Или самому создать себе рабочее место, завести свое дело!»
Отец безнадежно отмахивается: «Они этого не могут».— «Но почему?» — «По кочану!» — свирепеет в конце концов отец, потому что для ответа на этот вопрос надо написать пухлый психологический роман, в который уместились бы детство и юность этих людей при советской власти, где нашлось бы место их родителям, детям, огороду или дому в ближней к городу деревне, баньке и моторной лодке, древним, но еще на ходу «Жигулям», на которых из деревни в город возится картошка и прочие овощи, а из города в деревню — удобрения и рассада, которая с конца весны занимает все подоконники в малометражной квартире.
Впрочем, думает дальше отец, современный продвинутый юноша, пожалуй, прочтет такой роман разве что с этнографическим интересом, как повествование о жизни гренландских рыбаков или румынских виноделов, и снова не поймет, почему бывшему советскому человеку так трудно сменить место работы, не говоря уж о месте жительства. А это значит, что речь идет уже действительно о культурных различиях.
Но новости по ТВ продолжаются: идет сюжет о военной реформе, в ходе которого сообщается, в частности, что по контракту в будущей наемной армии хоть сейчас готовы служить 300 000 человек при зарплате в 3000 рублей и 400 000 — при зарплате в 4000 рублей.
Юноша снова возмущен: «Полмиллиона здоровых молодых мужиков за такие деньги готовы подставлять головы под пули или копать канавы «от забора до обеда»? Они что — все сплошь искатели приключений или не могут заработать такие гроши на «гражданке»?»
Отцу на такие речи снова сложно отвечать. С одной стороны, сам он при нужде не пожалеет никаких денег, чтобы избавить сына не столько от прямой опасности гибели в «горячей точке» и «дедовщины», сколько от идиотизма армейской жизни: даст, если потребуется, столько, сколько хватит на оплату пяти лет службы будущего контрактника. С другой стороны, он не слышал, чтобы из многих десятков военных училищ хоть одно закрылось за последние десять лет. А это значит, что лишенная всякой возможности личной инициативы и свободного выбора, да при этом еще и плохо оплачиваемая военная служба для тысяч и тысяч людей остается привлекательной. Может быть, не в последнюю очередь потому, что армия избавляет от участия в самостоятельной экономической жизни, которая чем дальше, тем больше требует от человека психологического и умственного напряжения. Многие его одноклассники, кстати, возвращаясь из армии, говорили ему когда-то удивительные слова: «В армии, главное, то хорошо, что думать ни о чем не надо — начальство за тебя думает».
Попробуй объясни неопытному юноше, с ранних лет привыкшему жить собственным умом, почему столько людей считают, что это слишком хлопотно и гораздо лучше, когда за тебя думает кто-то другой. Опять же надо такие глубокие психологические пласты поднимать, что однозначно не ответишь.
Однозначно во всех этих ситуациях только одно: сужающееся поле взаимопонимания соотечественников. Отцы, воспитанные в социально однородном советском обществе, еще как-то поймут логику и мотивы поведения друг друга. Но уже сыновьям, хлебнувшим, соответственно своему социальному распределению, совершенно разного опыта, это будет сделать гораздо сложнее.
На наших глазах формируются два мира в одном, две потенциально конфликтные цивилизации внутри еще недавно монолитной. Миры эти медленно, но уже заметно разбегаются, как галактики, и между ними уже мерещится мучительно знакомая пропасть. Что с этим делать — пока совершенно непонятно. Одни говорят, что реформы надо ускорять, чтобы вовлечь в них как можно больше народу, другие — что надо их притормозить, потому что расколотую страну может разнести на крутом повороте.
В любом случае — надо помнить, что проблема такая есть и простыми экономическими рычагами она не решается.

АЛЕКСАНДР АГЕЕВ

Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK