Наверх
4 декабря 2021
Без рубрики

Архивная публикация 2008 года: "Утопить Анну Каренину"

В детстве читать Толстого, Тургенева, Достоевского было для меня все равно что запихивать в себя склизкую манную кашу. От этого блюда, без которого моя мама не умела растить здорового ребенка, меня охватывала тоска пополам с тошнотой. Я вообще не любил читать. Буквы выучил поздно, сказки смотрел только по телевизору, школьную литературу ненавидел. Особенно классику. Эти кирпичи мудрости просто давили на меня. В шестом классе у меня от чтения болел живот, в восьмом — начиналась тошнота, в десятом я научился симулировать мигрень и аллергию. Я не мог запихнуть в себя «Анну Каренину», не говоря уже о «Войне и мире». Ну не мог!
Предки переживали мою неначитанность мучительно. Родители у меня были качественные, по нынешним меркам — нестандартные. На последние деньги папа с мамой покупали мне детские книжки, а в 90-е, когда денег стало неожиданно много, даже купили настоящую библиотеку (к этому времени в новой московской квартире было для нее пространство). Дачу предки купили позже — в Подмосковье, на Клязьме.
От нашей дачи тропинка круто уходила вниз, к воде. И там, под горкой, был крошечный пляж в форме запятой. На этой запятой папа поставил шезлонг, и мама загорала там с книжкой. Догадайтесь с какой? Да, мама под скромным московским солнышком на личном пляжике почитывала именно «Анну Каренину».
Рядом была дача московского художника, и мои родители быстро стали частыми гостями в доме Николая Платоновича. У него была дачная библиотека из подшивок старых и старинных журналов и карманных приложений к «Огоньку» и другим изданиям. Эти бумажные развалы лежали в кабинете Николая Платоновича, где он, как говорили, «работал». Правда, ни одного «серьезного» произведения за период нашего знакомства мне увидеть не довелось, потому что на даче он рисовал шуточные объявления («Купим молоко. Осмотрим молочницу»), прогнозы погоды («Температура — 20 град. Ветер, дождь, одежда минимальная»), приглашения («Группа за чаем — в 19 час.»), карикатуры («Жена, мама и собака. Нужное подчеркнуть»). Карандашами, ручками, жженными в камине щепочками он рисовал письма и записки: снабжал короткий текст рисунками и отправлял. Отправка осуществлялась через меня или через забор, если адресаты проживали по соседству. Я относил живописные послания в магазин и на пристань. А мама и папа восхищались заброшенными в наш огород приглашениями на чай с изображением голых гостей за самоваром. Николай Платонович был не столько большой художник, сколько мелкий хулиган от графики.
В доме художника жили: а) его мама;
б) его жена. Они были очень похожи друг на друга, только одна из них любила домашний пирог с яблоками, а другая — торт «Птичье молоко». Жена носила цветастое кимоно и заплетала волосы в какую-то высокую французскую башню. Мама тоже заплетала волосы, только бубликом, тоже носила кимоно, но по вечерам повязывала поверх фартук и пекла очередной пирог. Она резала и томила в печке яблоки с сахаром — так, что от них шел какой-то одуряющий, совершенно алкогольный запах. Взметая рукава кимоно, она плела из теста косички и укладывала их поверх яблочной начинки. Обрывки теста я хватал и пытался жевать сырьем. Но она отбирала, жестом фокусника забрасывала их в печку и буквально через минуту доставала — горячие, полусырые, пахнущие яблочным спиртом. Дождавшись готового пирога размером в полный противень, я убеждался в том, что мама художника — ведьма. Потому что пирог не кончался никогда. Его ели весь вечер с чаем, ночью — с вином. Назавтра она снова пекла его — в сущности, бессмертный яблочный пирог…
Жена художника и моя мама заколдованный пирог не ели. Они ели «Птичье молоко», торт, который Николай Платонович привозил из-за речки. Каждый вечер он шел на пристань, лодочник давал ему лодку, и Николай Платонович совершал водную прогулку в магазин на противоположном берегу Клязьмы. Там продавали «Птичье молоко», действительно свежее, как будто кто-то регулярно доил нежных птичек и запекал их молочко в шоколадный пирожок (так мне в детстве рассказывала мама). Считалось, что художнику поездки на лодке на другой берег полезны — «для спорта». Жена художника резала «Птичье молоко» на квадратики: сверху хрусткий шоколад, внутри что-то вроде манной каши, называется суфле. Она пачкала этой кашей свое кимоно, свой маникюр и тарелки, которые плохо отмывались, если суфле успевало засохнуть. Но без «Птичьего молока» вечернего чая в доме художника быть не могло. И Николай Платонович ежедневно греб через Клязьму…
К моему несчастью, среди растрепанных журналов деревенской библиотеки у Николая Платоновича обнаружилась ненавистная мне «Анна Каренина». Правда, половины страниц не хватало, но это и сыграло роковую роль. За ночным вином с тортиком-пирожком моя мама стала сравнивать свою полноценную книжку с потрошеной, пересказывая утраченное и причитая по поводу моей нелюбви к чтению. В результате Николай Платонович к утру взял на себя обязательство научить меня читать, придумав безошибочный подростковый ход. Он поставил передо мной книжку и сказал, что каждые «пятьдесят—шестьдесят страниц — ну, в общем, где-то главу-полторы», он будет делать художественные закладки и на закладках рисовать иллюстрации к роману, разумеется, более чем фривольные. Как дочитал-дотерпел до закладки — так следующий рисунок. Николай Платонович хитро подмигнул мне: мол, Толстой — жуткий похабщик был, а уж «Анна Каренина» — роман совершенно неприличный… Записки художника с неприличными рисунками я уже видел, носил, бросал через забор — это было, выражаясь современным языком, прикольно. И я согласился читать «Анну Каренину». Мама, несмотря на очевидную двусмысленность нашего договора, была счастлива.
Я носился с потрошеной книжкой художника и мучился, чтобы дочитать и дотерпеть до закладки. Зато картинки были… Куда там современной порнографии!
Николай Платонович по-прежнему ездил на лодке за свежим «Птичьим молоком», а его мама пекла яблочный пирог неземного вкуса. На веранде пили чай, у камина — вино. «Анна Каренина», разбитая порнографическими закладками, близилась к смерти, заложенной в бессмертный том классиком...
В тот день я пришел на лодочную пристань перед чаем. Где-то посередине неширокой, мышино-серой Клязьмы греб в лодочке Николай Платонович. «Птичье молоко» было при нем. Он подплывал все ближе к берегу и вдруг бросил весла и встал в полный рост, держа над головой белую коробку. Лодка по инерции быстро летела к мосткам. Художник весело засмеялся и бросил коробку в реку, целясь далеко вперед. «Птичье молоко» ударило в воду совсем близко от меня. А Николай Платонович продолжал стоять в летевшей лодке, как индеец в своем каноэ.
Тогда я тоже размахнулся и бросил книгу. Она хлюпнула буквально на минуту позже коробки и почти рядом с ней.
Торт не дал ни единой пробоины и камнем пошел ко дну. Я лишь успел увидеть уходящую, мерцающую надпись: «Птичье молоко». И подумал: «А ведь достанется рыбкам, а не птичкам…»
«Каренина» тонула тяжело. Она со вздохом раскрылась, лихорадочно махая страницами в воде, будто хотела выплыть. Сквозь воду я видел буквы, строчки, запятые и прочие знаки препинания. Потом она перевернулась, вспучилась торцом, как будто спиной, и наконец тоже пошла вниз, но неглубоко: зависла, распростершись под водой, демонстрируя название, имя автора и еще кое-что для некролога — издательство, год, черточки-звездочки-цифирки.
Я поднял глаза на подплывающего Николая Платоновича. Он радостно крикнул:
— Утопи-ил?!
— Почти-и! — ответил я и увидел, как мой классик окончательно уходит в Клязьму.
— Ура-а-а! — раздалось над водой.
Как выяснилось вечером того же дня, радовались мы рано: наших с Николаем Платоновичем проблем этот героический поступок не решил. Но мы хотя бы попытались сделать этот маленький шаг к свободе...
На следующий день я на всякий случай сходил к тому месту на берегу, где мы с Николаем Платоновичем злонамеренно утопили две ненавистные нам вещи, тянувшие нас куда угодно, только не к прекрасному будущему человечества, где никто не заставляет есть кашу для здоровья физического и читать классиков для здоровья интеллектуального. Впрочем, я зря опасался: торт с Карениной утопли без следа, вопреки известному положению о том, что если суждено быть повешенным, так точно не утонешь...
А вот рисунки у меня остались — я, разумеется, их вынул, перед тем как выбросить книгу. И оказался прав — теперь, когда Николай Платонович стал большим и известным художником, эти иллюстрации к не менее известному роману стоят больших денег.

Оперативные и важные новости в нашем telegram-канале Профиль-News
Больше интересного на канале Дзен-Профиль
Самое читаемое
04.12.2021
03.12.2021