Наверх
23 ноября 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2007 года: "Владимир Гусев: «Культура превращает стадо в общество»"

Директор Русского музея Владимир Гусев считает: чтобы стабильно развиваться, российские музеи должны заниматься не только историей искусства, но и грамотным менеджментом.— Коллекция Русского музея насчитывает 400 тыс. экспонатов. Как создавалась такая большая «империя»?

— Русский музей, созданный по указу Николая II, открылся в 1898 году. Он до сих пор носит имя Александра III, который тоже собирал коллекции. По официальной идеологической версии, он был покровителем всего русского и национального. У него была коллекция русского искусства, которую приобрели у купца и предпринимателя Кокорева, открывшего частный музей в Москве. Коллекция нашего музея создавалась постепенно и складывалась в три этапа. Сначала были частные коллекции, в том числе собрание императорской фамилии и коллекции ведомственных музеев Академии художеств. Были и дары. Николай II приобрел коллекцию древнерусского искусства у Николая Лихачева.

После революции тоже было много поступлений. Что-то приобреталось или поступало из разоренных дворянских гнезд, банков, дворцов, усадеб. Уникальная коллекция авангарда сложилась к 1926 году. Это самое большое собрание Малевича, Филонова. Малевич, Кандинский, Татлин, Шагал создали музей художественной культуры и институт художественной культуры — Гинхук. Это была уникальная попытка самоидентификации художников. В 1926 году Гинхук прикрыли, а коллекцию передали в Русский музей. В 1950-е годы было много экспедиций по северо-западу России, там по чердакам, бабушкиным сундукам собирались предметы народного искусства. И — из разоренных, заброшенных храмов, иногда в конфликте с местными властями, которые считали, что религия — опиум для народа и спасать ничего не надо. Так сложилась самая большая коллекция русского искусства в мире. Для сравнения: в Третьяковке 100 тыс. единиц. Я, конечно, сравниваю не потому, что у нас в четыре раза больше. И каждый год наша коллекция пополняется на 1500—2000 единиц хранения.

— За счет чего?

— Сегодня это в основном дары, приобретения спонсоров, государство меньше средств дает для пополнения коллекций. Меня выбрали директором музея в 1988 году (одно время директоров выбирали). Шла предвыборная кампания, правда, без черного пиара, было голосование. Тогда в основном здании музея — Михайловском дворце великого князя Михаила Павловича — накопилось столько экспонатов, что было необходимо расширить территорию. Мы приобрели дворцы — Строгановский дворец, Инженерный дворец, Михайловский замок, Мраморный дворец, бывший Музей Ленина.

А три года назад мы вообще приняли решение больше не расширяться. Захватывать территорию увлекательно, но многие империи рушились из-за того, что захваченными территориями надо управлять. Но буквально в тот же вечер, когда мы это решили, мне позвонил губернатор Петербурга и спросил, не возьмет ли Русский музей Летний сад, домик Петра I и Марсово поле. Я собрал своих заместителей, которые сказали, что, несмотря на принятое решение, мы должны взять эти здания и территории, кроме Марсова поля.

— То есть все-таки не отказались от идеи захватывать территории?

— Да, несмотря на то, что развитие садов для нас вообще новая статья. Михайловский сад Михайловского дворца, Летний сад и сады Инженерного замка — это были первые три сада Петербурга, с которых город начинался. Петр I сам рисовал планы садов. Находясь на полях сражений, он писал в Петербург, справляясь, а привезли ли саженцы, которые он хотел. Домик Петра I — единственный прижизненный мемориальный музей, который он завещал оставить потомкам. Теперь к нам добавилась большая зеленая территория, почти 30 га. И еще 16 домов, зданий, в числе которых шесть дворцов. И мы открываем их зал за залом.

 — А на аукционах вы покупаете работы?

— Пока не началось ценовое безумие, мы покупали работы на аукционах. И первый свой выговор я получил за то, что мы еще в советские времена открыли свой валютный счет и приобрели у частного коллекционера великолепную работу Малевича «Частичное затмение, или Мона Лиза, Улыбка Джоконды». Сейчас она стоит миллионы, а тогда оценивалась на порядок меньше. Купили Кипренского — портрет на аукционе Christie’s, на Sotheby’s покупали. Сейчас музей не может покупать эти вещи по запредельным ценам. Спонсоры приобретают, но не миллионные экспонаты.

— Как вы думаете, предаукционные выставки Christie’s и Sotheby’s в Москве говорят о появлении новых Третьяковых?

— Развитие арт-рынка свидетельствует о стабилизации экономики. Появилась та категория людей, которая была в XIX веке и до революции, когда созданные коллекции оседали в родовых гнездах. Мы возвращаемся потихоньку к этому времени. До революции Россия занимала первое место по спонсорству, меценатству в мире. Открывались частные театры, целые музеи дарились городам купцами, промышленниками — теми, кого сейчас называют новыми русскими.

Рынок появился, но в XX веке мы жили за железным занавесом, и русское искусство недостаточно известно на Западе. К сожалению, русское искусство покупают российские коллекционеры. У нас законы не готовы, чтобы человек, приобретя картину, мог вывезти ее. За рубежом все отработано. В России же есть сомнения: вдруг правила игры поменяются и картину задержат на таможне?

— По какому принципу музей отбирает работы современных художников для своей коллекции?

— Критерий отбора произведений в нашу коллекцию современного искусства един. Всегда можно ошибиться. Мы делаем это коллективно. У нас есть фондовая закупочная комиссия, есть отдел новейших течений, у которого свои электронные, образовательные программы, чтобы молодежь могла легко ориентироваться в современном искусстве, каждый отдел отстаивает свои воззрения, доказывает, что эти художники перспективны, что они должны остаться в коллекции музея.

— Часто музей выезжает за рубеж? Там хорошо знают русское искусство?

— Пятнадцать лет назад мы делали 12 выставок в год, из них только две-три — за рубежом, и то по указке сверху. Показывали Шишкина, Репина, и все. Теперь мы самостоятельны, мы открываем 70 выставок в год, из них 50 в музее, часть в России, 10—15 за рубежом. Но все зарубежные выставки делаем за счет принимающей стороны. Тот, кто платит, тот заказывает музыку. Раньше они были несколько однообразные, теперь это и авангард, и работы XVIII века, и народное искусство.{PAGE}

Мы становимся первооткрывателями, представляем русское искусство. И раньше, даже до революции, и до сих пор бытует мнение, что русское искусство второстепенно, оно догоняет искусство западноевропейское. Это связано с исторической закрытостью. Вплоть до XVII века искусство России не знало светского портрета, натюрморта, пейзажа, но оно очень быстро догнало Европу. Русские художники — хорошие ученики. И при этом вся русская живопись вышла из иконописи. Потому что первые светские художники были учениками иконописцев. Натюрморты и портреты русских живописцев XVIII века неспециалисту трудно отличить от французских, итальянских.

— Какова тематика выставок в регионах?

— В регионах мы делаем наши выставки на средства Министерства культуры, поэтому это, как правило, обзорные экспозиции — «Пять веков русского искусства», например, мы делали в Калининграде. Плачевное состояние некоторых региональных музеев связано с тем, что они подчинены не федеральным властям, а муниципальным, местным. Есть музеи, которые надо просто спасать, вплоть до эвакуации вещей оттуда. Национальная безопасность определяется не только мышцами, но и тем, что управляет мышцами. И многие чиновники это понимают. В центральном регионе произошел музейный бум. Музеи начинают играть градообразующую роль.

— Сколько средств требуется в год вашему музею?

— Наверное, в три раза больше того, что нам дают. Но это мировая тенденция. Нам нужны десятки миллионов евро. Правда, сейчас по сравнению с 90-ми годами мы хотя бы уверены в бюджете. То, что нам обещано, то и получаем.

— Как развивается ваш проект «Виртуальный филиал Русского музея»?

— Он существует с 2003 года. Мы открыли первые филиалы в области, потом в Нижнем Новгороде. Сейчас их уже тридцать. Проект «Виртуальный филиал Русского музея» не ориентирован на столицу. И он очень демократичный и недорогостоящий. Сейчас мы открываем еще один заграничный филиал, в Финляндии, в городе Котка. В Эстонии он тоже есть.

— Кто инициатор создания проекта?

— Вообще, идея компьютеризации музеев очень давняя. Русский музей всегда был и остается головным для художественных музеев России. Их примерно 250. В советское время мы много ездили на государственные деньги, знали, что в музеях происходит, участвовали в зональных выставкомах и делали передвижные выставки. Но потом все разрушилось. А у нас как всегда: разрушат и не подумают, какая конструкция будет поддерживать крышу. Мы были лишены контактов, связей с другими музеями. Выставки прекратились.

Мы решили, что, пока нет возможности грузить в грузовики реальные вещи и возить их по России, нужно создавать виртуальную коллекцию.

Сократился поток посетителей, особенно в 1990-е годы. У людей просто не было денег, чтобы приезжать в Петербург. А нужно как-то идти к людям. Пользуясь современными мультимедийными средствами, легко сделать музей доступным.

— Сколько городов участвует в проекте?

— Около 30 городов России. Открыли филиалы в школах в маленьких городах. Десять филиалов открыто в университетах. Сейчас мы хотим создать ассоциацию виртуальных филиалов, чтобы помогать проекту коммерчески. Нужно развивать дополнительное финансирование, потому что уже трудно управлять. Мне каждую неделю приходит письмо с просьбой или даже требованием из многих городов открыть у них виртуальный филиал. Это оказалось востребованным, потому что на это не нужно безумных денег, роскошных особняков и апартаментов. Нужен интерес местных властей, местных спонсоров — несколько десятков тысяч долларов необходимо для старта, а программу мы даем бесплатно на первом этапе. Со временем программа должна стать электронным аналогом Русского музея. Сейчас есть возможность в режиме онлайн проводить конференции с регионами.

— Были сложности с открытием проекта за рубежом?

— Особых сложностей не было. Хотели открыть в Таллине, но как-то затормозился проект. Для этого нужны энтузиасты. Но энтузиасты не Маниловы, а те, кто понимает, что это нужно. Для этого всего-то нужен класс, оснащенный несколькими компьютерами и нашими программами и один-два специалиста, которые помогут в этом ориентироваться. В Финляндии открывается музей моря. Там и разместится виртуальный музей. Организация, занимающаяся развитием культурных и торговых отношений с Финляндией, нам в этом очень сильно помогла.

— Каковы составляющие виртуального музея? Что он позволяет сделать?

— Это виртуальные экскурсии, виртуальные залы, возможность войти в одну картину, рассказы о художниках, их биографии, история дворцов, территорий Русского музея, их обитателей. У каждого города, где мы открываем такой музей, своя история. Наши специалисты вместе с местными краеведами делают раздел, посвященный этому краю, его истории.

— Были опасения, что компьютер полностью заменит живое общение с работами?

— Те опасения, когда нам говорили, что вы сделаете виртуальный музей и к вам никто ходить не будет, не оправдались. Когда молодежь ходит по виртуальным залам, ей хочется ощутить атмосферу реальных музеев. Это продолжение музейных залов. У нас проводятся постоянные ежегодные семинары для тех, кто занимается в наших филиалах, и тех, кто работает с ними и приезжает в реальные музеи.

— Какая часть фондов переведена в «цифру»?

— Основная коллекция живописи почти вся есть в цифровом формате. Проект должен постоянно пополняться и развиваться. На это нужны дополнительные средства. Надо снимать дополнительные образовательные программы, тиражировать их.

В целом для нормального развития музеев в России нужно финансирование. Это голова и сердце национальной безопасности. Культура превращает стадо в общество. Всем музеям нужна хорошая материальная база.

— Как вы думаете, московским музеям проще, чем петербургским?

— В Москве деньги, спонсоры, министерства. В этом отношении, наверное, в Москве проще. Но есть такое справедливое выражение, что нет ничего слаще, чем пыль от тарантаса отъезжающего начальника. В Питере — дальше от всей этой суеты, меньше политики во всем этом, несколько спокойнее.

Москвичи всегда завидуют Питеру, потому что в Москве нет таких дворцов. У нас многие музеи в дворцовых ансамблях — императорский Петербург. Москва — усадебная. Нет Петергофа, Гатчины, Павловска в пригородах, хотя есть и Царицыно, и Архангельское.

Здесь другой масштаб. Для нас появляется новая тема — сады и парки. Создаются новые службы, отдел ландшафтной архитектуры. Весной 2008 года у нас состоится первый фестиваль цветов, как выставка в Челси, под патронажем принца и принцессы Кентских.

Каждый наш сотрудник отвечает за десятки тысяч экспонатов. В Петербурге город дает на культуру больше. Больше платят в городских муниципальных музеях. Наш музей почти Ватикан — 30 га, 16 зданий, 3 магазина. Мы занимаемся компьютеризацией, поиском спонсоров, работой с фондами, изучением рынка — нам нужны молодые, креативные люди, которые разбираются в менеджменте. Музей должен развиваться, поэтому нужно заниматься не только историей искусства.

«Профиль» благодарит администрацию отеля «Петр I» за помощь в проведении съемки

Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK