Наверх
20 ноября 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2002 года: "Замок на вулкане"

За два года правления президента Путина слово «стабильность» стало одним из самых часто употребляемых в публичной речи: первое, за что себя хвалит власть на всех уровнях, так это за достижение стабильности. При Ельцине, мол, в России царствовали хаос и беспредел, а пришел Путин — и настало долгожданное успокоение.Можно сколько угодно иронизировать над этой схемой, но она отражает почти что медицинский факт: день 31 декабря 1999 года еще принадлежит кризисной эпохе (когда утром невозможно предугадать, что станет со страной вечером, — это, согласитесь, типичная примета кризисной эпохи), а день 1 января 2000 года относится к какой-то совсем другой, где все неожиданное и радикальное случилось вчера. Страна проснулась наутро словно бы с другим химическим составом крови, и это каждый вменяемый ее гражданин отчетливо почувствовал.
Но сама радикальность перемены не могла не вызвать изумления у трезвых наблюдателей — да полно, бывает ли так? Бывает ли, что революция в неповоротливой, плохо управляемой стране заканчивается в одночасье, и только потому, что один лидер передает власть другому? А как же объективный исторический процесс?
А вот так: вопреки всякой объективности в первые же дни путинского правления в России воцарилась совсем иная психологическая атмосфера, чем при Ельцине. Это была смесь облегчения (не надо с тревогой ждать очередной «загогулины») и надежды (новый президент молод, здоров и решителен). Словосочетание «политическая стабильность» зазвучало в этой атмосфере в первые же дни и странным образом сразу же стало обозначать не прекрасное будущее, которого еще надо достигнуть, а самое что ни на есть настоящее.
Между тем если задним числом все-таки проявить объективность, то нельзя не сказать, что никаких особенных предпосылок для скоропостижного наступления стабильности (кроме очень сильного желания большинства) в тот момент не было.
И в самом деле: то, что Путин получил в наследство, никак не могло быть основой стабильности. Острота кризиса 1998 года только-только ослабла, большинство населения пребывало в бедности, а пенсии и зарплаты безбожно задерживались; губернаторы правили в своих вотчинах, как феодальные князья; политические силы, игравшие против Путина, хоть и не победили на выборах в Думу, но еще не смирились со своим поражением; «олигархи» тоже еще не знали, что будут вскорости «равноудалены», и ждали своего куска пирога; про новую войну в Чечне уже стало понятно, что она затянется; СМИ встретили президента-чекиста в штыки. Плюс к тому самое низкое за всю российскую историю падение международного авторитета страны.
Со всем этим кризисным наследством Путин кропотливо — где искусно, а где и топорно — разбирался еще целый год, но весь этот год страна прожила под гипнозом «стабильности». Неприятные события продолжали случаться, но было четкое ощущение, что революция и смута закончились. Как верно написал тогда Глеб Павловский: «Конец революции похож на нее саму… Но есть признак, по которому их различают: остановленная страна обнаруживает, что за ней никто больше не гонится. Все виды погонь отстали и разошлись по домам, чего и нам желают. Государство подступает к горлу мятежников неумолимо, как уровень воды, без эффектных киношных штурмов».
Маятник

Давно замечено, что российская история представляет собой непрерывную череду переходов страны из одного крайнего состояния в другое: после разрушительной смуты, ставящей под вопрос само существование государства, наступает период чрезмерно жесткой реакции. Пришедшие после смуты (или эпохи реформ) правители, напуганные ее радикализмом и сопутствующими эксцессами, начинают Россию, по слову К.П. Победоносцева, «подмораживать», но «подмораживание» всякий раз заходит так далеко, что недовольство им порождает новую смуту или потребность в новых реформах, которые, как правило, опаздывают, и так по кругу. Чтобы не забираться слишком далеко вглубь веков, оглянемся хотя бы на последние два столетия: эта катастрофическая схема работает как часы.
Либеральная эпоха Александра I завершилась восстанием декабристов, и Николай I «подморозил» Россию, «законсервировал» ее в весьма проблемном состоянии. За тридцатилетнюю «стабильность», во время которой принципиальные, жизненно важные проблемы не решались, Россия заплатила поражением в Крымской войне, и следующий монарх, Александр II, был вынужден проводить свои «великие реформы» (главной из которых была отмена крепостного права) в слишком форсированном, слишком напряженном для России режиме. В итоге общественное сознание несколько «перегрелось», и в России появилось настоящее революционное движение, сразу принявшее радикальные формы. Многолетняя «охота» народовольцев на царя, завершившаяся его гибелью, была невиданным для России вариантом смуты, и наследник, Александр III, тут же свернул реформы и подавил революционное движение, заодно ограничив всякую общественную самодеятельность.
Парадокс: в смысле экономическом Россия в эти годы довольно динамично росла, но общество, саморазвитию которого были поставлены жесткие рамки, осознавало эпоху Александра III как мрачную, безнадежную, застойную, и нет ничего удивительного, что на этом фоне в России зародился марксизм, который быстро превратился в радикальную силу.
С новым революционным движением пришлось столкнуться уже последнему императору, который упрямо продолжал политику отца, совершенно не считаясь с изменившейся реальностью и восстановив против себя буквально все слои русского общества — от буржуазии до крестьянства. Неудивительно, что страна в 1917 году свалилась в новую, самую разрушительную в своей истории смуту и вышла из нее в чудовищном образе сталинского тоталитарного режима — крайний вариант «подмораживания».
При Сталине Россия совершила небывалый экономический рывок, но цена его была такова, что на смену тирану не мог не прийти непоследовательный реформатор Хрущев. Однако инерция сталинской «замороженности» была так сильна, что надолго его не хватило и страна впала в многолетний брежневский «застой». Общественно-политическая «стабильность» тех лет была оплачена только нефтедолларами, что и выявилось к середине 80-х; началась новая смута, приведшая к смене политического строя и неузнаваемо изменившая весь мир.
Закономерность выстраивается пугающая: каждый новый руководитель получает страну в состоянии кризиса — либо постзастойного, либо постреволюционного — и благополучно приводит ее к очередному (зеркально противоположному) кризису. И еще одна закономерность, на первый взгляд парадоксальная: в «подмороженные» эпохи в России наблюдается (особенно в первые годы) экономический рост, и всякий раз он оказывается недостаточным, чтобы догнать развитые страны. Напору «производительных сил» слишком жестко противостоят законсервированные на уровне предшествовавшей эпохи общественные отношения.
К примеру, капитализм в конце ХIХ — начале ХХ века в России развивался очень бурно, промышленность делала впечатляющие успехи — один Транссиб чего стоит. Но буржуазии тогда так и не дали стать самостоятельной политической силой, не подпустили ее к реальной власти, всячески загоняли в оппозицию к существующему строю. В итоге российская экономика оказалась не готова к мировой войне и страна поплатилась за это революцией, причем буржуазно-демократический ее этап был до обидного краток и бесплоден: «среднего класса», который спас от революции Европу, в России было ничтожно мало, да если бы и был, дворянско-бюрократический режим не предоставил бы ему возможность приобрести хоть какую-нибудь общественно-политическую практику.
Словом, вступая в новую эпоху «стабильности», хорошо бы помнить, чем такие эпохи в России неминуемо заканчивались. А еще бы лучше — извлечь из истории полезный урок и успеть на нужных местах соломки подстелить.
Темная сторона силы

Да нет, что и говорить: попервоначалу все испытывают только облегчение. Кто же будет спорить, что для страны социально-экономическая и политическая нестабильность, а также тесно связанная с ней коррупция — большая беда? Бесконтрольно перераспределяется огромная собственность, иностранные инвесторы не доверяют и не вкладываются, правила игры меняются раз в месяц, производство падает, а преступность растет, армия и полиция разлагаются, власть непредсказуема, да к тому же и чрезвычайно слаба. А население между тем нищает, спивается, впадает в депрессию, перестает воспроизводиться. Словом, мрак и ужас, содом и гоморра.
И вот приходит новая власть и заявляет о стремлении со всем этим покончить. Давным-давно, в 1933 году, великий чешский писатель Карел Чапек написал: «Любой режим старается морально оправдать свое существование тем, что преследует подлинную или мнимую коррупцию, которую перестала охранять власть, к этому времени уже свергнутая. Насколько мы знаем душу толпы, в этом отношении любой режим, какой бы идейной и моральной ориентации он ни придерживался, может рассчитывать на симпатии широких масс». Даже не важно, что этими словами Чапек комментировал приход к власти Гитлера, — схема эта работает независимо от «моральной и идейной ориентации» режима. Сам по себе механизм «стабилизации» тоже довольно прост и даже груб: сначала максимум власти сосредоточивается в едином центре, а потом консолидировавшаяся власть стремится поставить под свой контроль буквально все процессы, происходящие в стране.
Надо отдать должное Путину и его администрации: сделано все было быстро и эффективно, и вряд ли сейчас есть в России сфера жизни, которую бы власть тем или иным способом не контролировала. Вожделенная стабильность достигнута, что есть, конечно же, несомненное благо для страны. Помня уроки истории и зная, что стабильность может нести в себе зачатки будущей смуты, пора уже дать себе ясный отчет, откуда теперь угрожает опасность.
Несколько «направлений главного удара» настолько очевидны, что даже не требуют подробного обсуждения. На первом месте, конечно же, экономика: кажется, что только ею одной государство и занимается с подлинной страстью. Опасность понятна: едва научившийся чему-то отечественный бизнес государство может так «залюбить» и зарегулировать, что тот все уроки свободного рынка быстро забудет.
Второе очевидное: судьба демократии. Как ни стыдно это признавать, российский опыт 90-х годов засвидетельствовал неготовность страны к демократии. Две демократически избранные за это время Думы были силой явно деструктивной, раз за разом встававшей на пути продолжения модернизации. А общество, в свою очередь, за десять лет не смогло породить самостоятельную, «снизу» возникшую партию, способную конкурировать с коммунистами. Что было делать? Отыгрывать на рубеже тысячелетий назад, то есть вводить всякого рода цензы — имущественный или образовательный, — немыслимо. А потому был выбран вариант «управляемой демократии»: чрезвычайно удобный для власти, на каком-то этапе эффективный, но зато начисто исключающий многомиллионные массы из реальной общественно-политической жизни, перекрывающий им возможность «методом проб и ошибок» учиться демократии.
Массы отреагировали быстрой деполитизацией, и власти теперь беспокоятся не столько за исход тех или иных выборов, сколько за явку избирателей. А надо сказать, что аполитичность народа ничуть не лучше излишней политизированности: штурмовать Останкино теперь никто, конечно, не пойдет, как в 1993 году, но на фоне избирательской апатии во власть может проскользнуть любой проходимец.
Государственное «урегулирование» партийной жизни и давление на средства массовой информации тоже не очень-то способствуют совершенствованию демократии.
Третье: стремление государства контролировать все или почти все неминуемо приводит к гипертрофии и усилению влияния его силовых структур. При этом не факт, что, расширяясь и укрепляясь, силовые ведомства начинают работать эффективнее, но возросшее влияние рано или поздно ставит их перед соблазном вмешаться в большую политику.
И наконец, последнее, не столь очевидное и материальное, как все вышеперечисленное.
Знаете, почему в труднейшие, кризисные, катастрофические 90-е годы так и не случилось всеми ожидавшегося «социального взрыва», хотя для него были все предпосылки — экономические, политические, социальные?
Не случилось его как раз по причине господствовавшего тогда хаоса.
Взрывают ведь что? Некую твердую субстанцию, породу: гранитные скалы, к примеру, или какие-нибудь стальные конструкции — танки, бронетранспортеры. Или лед на реке. То есть взрывают какие-то упорядоченные, жесткие структуры. Только такой «взрыв» имеет смысл и последствия. Если заложить аммонал в ледяные торосы и взорвать их, можно освободить фарватер реки и избежать наводнения, а если просто бросать взрывчатку в текучую воду, так из этого получится только несколько тонн дохлой рыбы.
Так вот, нестабильность и есть эта самая текучая вода, которую взрывать бесполезно. Она течет себе, и каждый день новая, и у человека, который в состоянии нестабильности живет, каждый день может оказаться переломным и судьбоносным: сегодня он счастливый вкладчик «МММ» и считает будущие доходы вместе с Леней Голубковым, а завтра он полный банкрот с сумкой «мавродиков». Или наоборот: сегодня он безработный инженер оборонного НИИ или «сокращенный» офицер, а завтра владелец сети супермаркетов или шиномонтажных мастерских.
При этом сбиты все ориентиры, все иерархии. Раньше было понятно: элита замкнута и путь в нее только один — по партийно-комсомольско-гэбэшной линии. А сегодня в элиту можно проникнуть десятками разных путей, она принципиально не замкнута и не стабильна: из грязи в князи можно попасть так же чудесно, как из князи назад в грязи.
Не знает, словом, человек своей судьбы, и даже когда ему очень туго приходится, не может наверняка сказать, что пришел полный край и конец: назавтра колесо фортуны поворачивается, и он снова плывет в непредсказуемом, нестабильном потоке жизни.
Наступившая «стабильность» эту картинку резко переворачивает. Практически — в перспективе и при определенном сценарии развития событий — она возвращает в повестку дня проблему «социального взрыва».
Жесткая структура никого не давит, только если она построена, что называется, «по мерке» или вырастает, как кристалл, естественным путем. Но никто ведь не может сказать, что процесс перераспределения собственности у нас уже завершен, что в нынешней конфигурации он сколько-нибудь близок к бесконфликтной модели. Никто не поручится, что процесс социального расслоения общества закончен и что все его слои довольны своим положением в сложившейся на сегодня иерархии.
То есть если страна будет «подморожена» и «упорядочена» в ее нынешнем состоянии и все «силы порядка» будут брошены на сохранение сложившегося «статус кво», если будут при том блокированы все механизмы его изменения, то обнаружатся миллионы недовольных своим положением, остановленных на полпути, «опоздавших к пирогу».
Сменится сама общественная атмосфера, и что толку, что экономическая статистика при этом будет замечательная. Когда Чехов писал «Палату N6», экономика в России тоже развивалась не худо, но человеку было тесно и несвободно.
«Подмороженность» и сужение каналов социальной мобильности («мест нет») первой почувствует молодежь. И те, кому не удалось попасть в яппи, пойдут не в хиппи (в России для этого слишком холодно), а пополнят ряды более радикальных движений, безразлично — крайне левых или крайне правых. Явственно наблюдаемое начало этого процесса свидетельствует, что восхваляемая всеми «стабилизация» близка к опасному перерождению.

АЛЕКСАНДР АГЕЕВ

Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK