Наверх
23 ноября 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2011 года: "Жизнь после Нобеля"

Константин Новоселов о науке, проекте «Сколково» и жизни после вручения Нобелевской премии.   В этот понедельник, 10 октября, объявлением лауреата премии по экономике завершится ежегодный и самый интересный научный конкурс — присуждение Нобелевской премии, награды, о которой мечтает любой ученый, награды, выше которой в науке просто нет и получив которую ученый рискует впасть в глубокую депрессию: ведь, в сущности, после этого ему некуда стремиться. «Черт, я больше не получу никакой премии», — воскликнул утром 5 октября 2010 года Андрей Гейм, после того как ему сообщили о присуждении Нобеля. Наверное, что-то подобное подумал и его коллега — Константин Новоселов. В один миг выходцы из России добрались до профессиональной вершины. Как, открыв графен и получив за него Нобелевскую премию, не слететь с катушек? Как продолжить работать? И где найти силы для новых экспериментов? Об этом «Профилю» рассказал самый молодой лауреат в истории Нобелевской премии — 37-летний Константин НОВОСЕЛОВ. Каким должен быть человек, получивший Нобелевскую премию? Самовлюбленным, как поп-звезда? Самоуверенным, как известный политик? Как оказалось, ни то и ни другое. Скромный, чуть полноватый, с добродушной улыбкой. Ни капли снобизма. Во время разговора то и дело растерянно пожимает плечами и смущенно смотрит в пол. Ничто не выдает в нем ученого мирового уровня. Обычные ботинки, светлые брюки и темный шерстяной джемпер, натянутый поверх рубашки. В этом весь парадокс. Вместе с Андреем Геймом он подарил миру супертехнологию, которая грозит перевернуть мир электроники, но при этом совершенно не стремится нажиться на своем изобретении. Хотя патент превратил бы его в миллиардера. Уставший после трудного перелета, расслабленный после двух бокалов красного, он спокойно отвечал на вопросы и совсем не хотел кем-то казаться.
   
   — С момента вручения Нобелевской премии прошел год. За это время вы стали известным ученым, превратились в медийную персону, раздаете интервью, читаете публичные лекции в Парке Горького…
   — Почему вы меня обижаете?
   — Я вас не обижаю.
   — Еще как обижаете. Вы назвали меня медийной персоной. Меня это задевает. Медийная персона — это человек, который подстраивается под публику. Я этого не делаю. Я живу как живу. И делаю что делаю.
   — Вы стали самым молодым ученым, получившим Нобелевскую премию. Жить после этого легче или тяжелее?
   — Нобелевская премия меняет человека. Степень изменений зависит от тебя самого. Одни сходят с ума, считая, что они могут все и способны решить любую задачу. Других Нобель ломает, делает закомплексованными, неуверенными. Им нужно каждую неделю доказывать себе, что они получили эту премию заслуженно. Они работают в десять раз больше, переживают в десять раз больше и в итоге надрываются.
   — Вы из каких?
   — Из тех, кто начал работать больше. Но, понимая все происходящее, я стараюсь себя останавливать. Жить как раньше, будто ничего и не случилось.
   — Но ведь случилось же. Это потолок. Вершина. То, к чему стремятся все ученые. А вы в 36 лет — бац! — и достигли всех высот. Нет ощущения, что после этой Нобелевской премии дальше ничего не будет?
   — Давайте мы это слово на букву «Н» не произносим, и все. Она, эта «Н», получена, а мы вернулись к своему обычному графику. Мы работаем точно так же. Приходим каждый день в свою лабораторию и делаем то, что должны. И об этой «Н» не думаем.
   — А есть ли шанс, что вы вернетесь на родину и будете работать в российских лабораториях?
   — Политики наверняка будут со мной спорить. И даже осудят. Но нет российской науки или американской. Это определение, которое я больше всего ненавижу. Пора понять и смириться: наука — она одна. Она едина. Она не делится на страны и континенты. Не бывает русской науки, американской, английской или японской. Это не футбол. Наука — одна на всех. И она не зависит от цвета кожи, возраста и религиозных взглядов. В нашей лаборатории трудятся ребята пятнадцати национальностей. И все мы — игроки этой научной сборной. И мне совершенно все равно, где заниматься наукой. Я работал в России раньше. Потом уехал в Голландию. Сейчас я в Манчестере, и вопрос о моем переезде пока не стоит. Мне тут комфортно. Мне нравится та команда, которая тут работает. Но если мы решим переезжать, то Россию можно будет рассматривать наравне с Кореей и Америкой.
   — Сейчас много говорят о «Сколково». Поможет ли нашим ученым вбухивание денег в подобный проект?
   — Нельзя залить деньги и на этом успокоиться. Так система не работает. Нужно понимать, что лучше — вбухивать или распределять. Когда известен завтрашний день, жить проще. Это придает уверенности молодым ученым. Долгосрочное планирование средств, расходуемых на науку, гораздо важнее, чем одновременное вливание. В то же время больше денег — всегда лучше, чем меньше.
   — Но ведь эти деньги можно было вложить не в «Сколково», а в Дубну, Черноголовку или любой другой наукоград? Зачем создавать что-то с нуля?
   — Я не буду отвечать на этот вопрос.
   — Почему же?
   — Он очень сложен и многогранен. Тут переплетены не только научные, но и социальные проблемы. В Черноголовке, к примеру, работает много замечательных ребят, которые делают науку. Но помимо них найдется огромное количество балласта. Как с этим бороться? Куда этот балласт девать и как его сокращать — непонятно.
   — «Балласт» не хочет или не может?
   — Я не знаю точно. Я давно не работал в России. Но то, что активность в этих центрах меньше, чем я бы ожидал от научного центра в Европе или Америке, факт.
   — Это нехватка денег или нежелание работать?
   — Это — и то и другое. Это нехватка денег. Это старение кадров со всеми вытекающими отсюда последствиями, включая полное отсутствие мотивации. Они неглупые люди и все прекрасно понимают, что догнать зарубежные институты тяжело.
   — Мне кажется, вы очень боитесь обидеть тех ученых, что работают в России.
   — Я безумно боюсь обидеть ребят. Поскольку у меня очень много друзей и коллег, которые занимаются исследованиями в России. Обидеть их было бы просто несправедливо.
   — Но они же могут изменить ситуацию в нашей науке?
   — Смотрите — когда мы приехали в Манчестер, там стоял только один насос. Мы все сделали с нуля. И ничего — догнали и как-то сделали. Все это сделать можно — было бы желание и финансовые вливания от государства. К тому же должна быть конкуренция, соревновательность. Наукоград не может быть один. Их должно быть много.
   — Недавно вы выступали с лекцией в Москве. Почему другие не выступают?
   — Одна из проблем российской науки в том, что авторитет ученого падает. И он упал гораздо ниже, чем авторитет многих других. В 70-80-е годы он был бесконечно высок. А теперь он упал. Ученые нигде не появляются, не выступают на публике. Собственно, их никто уже ни о чем и не спрашивает. Я не знаю, почему это произошло. Люди стали другими или еще что. Факт остается фактом.
   — Кто виноват и что делать?
   — Не нужно винить только государство. В некоторых европейских странах авторитет ученых тоже падает. К примеру, из многих британских университетов выходят ребята, которые немотивированны, которые не хотят заниматься наукой. Меж тем в Италии все наоборот. К нам то и дело приезжают итальянские специалисты, потому что их правительство заинтересовано в популяризации науки. Они видят, что их будущее — будущее их страны — основано на науке и технологиях, а не на чем-то еще. В Италии авторитет ученого очень высок. В Генуе проходит огромный научный фестиваль, и он пользуется колоссальным спросом. Это то, чем живет город. В Манчестере тоже есть фестиваль науки, но такого размаха не ощущается. В Москве такого размаха вообще не будет. Это обидно.
   

   МАТЕРИАЛ БУДУЩЕГО
   Ровно год назад, в октябре 2010 года, Константину Новоселову и Андрею Гейму была присуждена Нобелевская премия по физике за создание новой формы углерода — графена. Сверхпрочный и прозрачный, в силу своей чрезвычайно малой толщины графен является прекрасным проводником электрического тока, что позволяет использовать его при создании сенсорных дисплеев, которые еще недавно можно было встретить только в фантастических фильмах. Благодаря своим свойствам новый материал позволит существенно повысить скорость работы вычислительных машин, снизить энергопотребление и нагревание в ходе работы, сделать устройства более легкими и компактными. Графен также может быть использован как замена тяжелых медных проводов в авиационной и космической индустрии, а также в широком наборе гибких электронных устройств.
Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK