Часть девятая
Старый мировой порядок
Еще одним тормозом на пути перемен оказались причины психологического свойства. В быстро меняющемся мире оказалось важным сохранять баланс, кое-где придерживаясь проверенных стандартов (и даже апеллируя к прошлому как к образцу – отсюда непреходящая мода на ретро). В частности, человек оказался консервативен в вопросах питания и одежды. Пища в тюбиках и таблетках, «мода будущего» – блестящие комбинезоны, металлические головные уборы, самошнурующиеся кроссовки – все эти пестрые образы остались в голливудских фильмах. Рыночный тренд прямо противоположен: «экологичное», «органическое», «деревенское» ценится выше всего.

Со скрипом меняются и порядки в социальной сфере. Ликвидации института брака («Всем стоять на Занзибаре») или оформления кастовой системы («О дивный новый мир») не случилось. Вместо большевистски радикальных реформ течение общественной жизни определяют подспудные тренды – легализация сожительства, однополых отношений и суррогатного материнства, миграционные волны, кампании за права меньшинств, – но и они заметно влияют на социум, дробя его на новые группы, усложняя идентичность человека.
Мало что сдвинулось в финансовой сфере. С одной стороны, технологии здесь правят бал: бесконтактная оплата, банковские приложения и криптовалюты заставляют все меньше воспринимать деньги как материальную величину. Но фантасты рассчитывали на большее: на создание единой мировой валюты, на то, что ценности XXI века будут обеспечены новыми драгметаллами, а то и вовсе на упразднение денег. Последнее явно останется вымыслом: деньги как универсальное средство обмена незаменимы.

Удивил бы фантастов расцвет в наши дни радикального ислама, живучесть экстрасенсов, астрологов, тоталитарных сект и прочего мракобесия. В научной среде XX века бытовало убеждение, что человечество откажется от «пережитков прошлого» или создаст новую мировую религию, адекватную достижениям прогресса (Эйнштейн призывал «учителей от религии» отказаться от доктрины «Бога как личности»). Но потребность в вере взяла верх.

Политика, государственное устройство – здесь оказалось преувеличением почти все написанное. Во-первых, не сбылись любые позитивные сценарии, начиная с самой первой «Утопии» Мора и заканчивая установлением коммунизма в США (Беллами, «Взгляд назад») или на всей планете (Беляев, «Прыжок в ничто»). Как бы пылко ни убеждали авторы, что счастье плановой экономики не за горами, инстинкт собственника в человеке неистребим.

Как отмечает профессор Кихней, у антиутопий изначально больше шансов на реализацию, ведь они исходят из представлений о несовершенстве человека. Однако и пессимистические прогнозы реализовались в сильно смягченном виде. Тоталитарный кошмар Замятина («Мы») и Оруэлла («1984») не случился: даже в странах вроде Туркмении жители не носят тюремную робу, не лишены права заводить отношения и думать.
С другой стороны, изощренности современных методов слежки – таких, как сбор личной информации в Сети и таргетированная реклама, распознавание лиц в городе, составление социального рейтинга на основе интернет-данных, – позавидовал бы и Оруэлл. А инструментарий имитационной демократии ловко маскирует деспотическую сущность многих режимов.

Другим антиутопическим сюжетом стала третья мировая война – с 1950-х ее прогнозировали почти все, фиксируя фобии общества. В какой-то степени сценарий реализовался в виде холодной войны, а сегодня – в виде череды «миротворческих», «контртеррористических» и прочих «гибридных» операций, потерявших статус войн. Но тут возникает вопрос расхождения официальных терминов в политической сфере и фактического содержания явлений.

Например, планета без государств, абсолютная анархия (Эндрю Свонн, «Акция возмездия»; Урсула Ле Гуин, «Обделенные») – такое вряд ли возможно. Но свободные путешествия по миру, идеи космополитизма, постепенный отрыв частной жизни человека от высокой политической повестки, отмена всеобщей воинской повинности – все это ведет к постепенному ослабеванию национальной идентичности.

То же самое касается сюжетов о едином мировом правительстве. В реальности контуры стран на карте меняются все реже, и едва ли в чьи-то планы входит завоевание мира. Но при этом сложился феномен «надгосударств» (ООН, Евросоюз), а экономическое и культурное влияние становится важнее изменения границ. Наращивание роли китайского капитала в Африке, Латинской Америке и Сибири – процесс как раз такого рода (хотя до сих пор можно встретить рассуждения о том, что Китай пойдет на Россию войной за «жизненное пространство»).
Не столь важно, будет в мире одно или несколько правительств, – в подобной постановке вопроса слышна экстраполяция трендов XX века с его мировыми войнами. Сегодня важнее другое – более или менее свободным становится человек? С одной стороны, в ходе прогресса человек приобретает знания, отказываясь от общественных предрассудков, расширяя границы субъектности. С другой – развитие техники дает невиданные возможности по зомбированию населения. Думаем ли мы сами, или эти мысли внедрены нам телевидением и интернетом – таков сегодня предмет дискуссии. Причем описанные в антиутопиях внушения вроде «Мир – это война» устарели, речь идет о гибком управлении сознанием с помощью микротаргетинга.
Евгений Кузнецов, футуролог, амбассадор Singularity University
Читайте далее:
журналист
В спецпроекте использованы изображения авторов:
Willy Stower. Samsung. Shutterstock.com
Zeitung Photo, United Archives, ScopeFeatures, Science Photo Library-AKG Image, Science History Images, DWD-Media, Photo 12 / Vostock Photo.
Leemage, Deng Fei_Imaginechina / AFP East News.

Made on
Tilda