logo
04.05.2013 |

ПРИСТУП ПАТРИОТИЗМА: Фильм "Легенда № 17" вышел в прокат

Фото: shutterstock.com

«И ступили на озеро Чудское враги заморские, головы у них были собачьи, глаза сверкали молниями, и зубы скрипели, и страх шел за ними по пятам», — примерно так одна из летописей описывает противника, вступившего в битву с войском Александра Невского. Битва та вошла в историю как Ледовое побоище.

«И ступили на озеро Чудское враги заморские, головы у них были собачьи, глаза сверкали молниями, и зубы скрипели, и страх шел за ними по пятам», — примерно так одна из летописей описывает противника, вступившего в битву с войском Александра Невского. Битва та вошла в историю как Ледовое побоище.
Через 700 лет после исторического события революционный режиссер Сергей Эйзенштейн воссоздал этот образ в фильме «Александр Невский». Появление этого фильма, наполненного выдающейся музыкой Сергея Прокофьева, было вполне к месту — на советской земле вовсю хозяйничали немцы. «Кто с мечом к нам придет, тот от меча и погибнет!» — пророчески громыхал Александр Невский в уместном на тот момент приливе патриотизма.
Еще через 70 лет такие же «песиголовцы», претерпев определенные стилистические метаморфозы, вынырнули в фильме Николая Лебедева «Легенда № 17» — о восхождении к славе легенды советского хоккея Валерия Харламова, вынырнули в образе канадских хоккеистов-профессионалов, противостоявших в 1972 году советской сборной.
Страна захлебнулась в восторге. Суммы кассовых сборов пошли вверх, демонстрируя приунывшей России возможности российской киноиндустрии. «Легенда № 17» вышла в лидеры кинопроката, сделав мечту патриотов от кино реальностью.
Фильм выпустили на «великорусской» студии «ТРИТЭ», специализирующейся на правильном государственном кино. Распиарил картину сам президент Путин, и одного этого уже было бы достаточно, чтобы кассовые сборы прыгнули вверх. Но фильм с самого начала метил в то самое яблочко, попав в которое, он обессмертил себя как минимум до сочинской Олимпиады. Бог с ней, с драматургической невнятицей. Бог с ней, с лукавой авторской убежденностью, что Михайлов и Петров — размытые тени без лиц, а Третьяка и вовсе нет. Бог с ним, с главным героем, у которого на лице только две эмоции — решимость и самолюбование. Главный товар — красиво упакованная идея: «Надерем задницу этим канадским уродам!» Образ врага, старательно культивируемый солдатами холодной войны, отлежался и теперь заиграл на экранах свежими красками.
Эта идея нынче не просто удачно продается — она становится главной и самодостаточной. Собственно, в «Легенде № 17» дело вообще не в Харламове — образ знаменитого спортсмена здесь лишь подсобный материал, проводник, по которому бойко бежит идея о неизбежности нашей победы, чтобы в конце слиться в один мощный водопад, громыхающий «Победа!» под бравурно-торжественную музыку Эдуарда Артемьева.
Вообще-то большинство мейнстримовских фильмов про спорт неизбежно строится по военному принципу — «свои—чужие», «война до победного конца», «враг посрамлен». Разница лишь в том, что все эти «Рокки» и «Рэмбо» остаются в плоскости кинематографа, не вываливаясь на головы электората с помощью твердой президентской руки в качестве новой национальной идеи.
Почитайте отзывы зрителей о фильме — они, как мантру, повторяют великодержавную чушь о заложенном в нем патриотизме: «Отличный фильм — он буквально пропитан патриотизмом!», «Настоящее патриотическое кино, такое как раз нужно молодежи!». Зашоренные мозги легко впитывают простые и удобные аксиомы, сначала разжеванные федеральным телевидением, а потом подогретые пиаром президента.
В результате страдаем мы все, просто не все это пока знают и понимают. Нам вдалбливают в головы, что настоящее хорошее кино — оно вот такое, оно патриотичное, оно воспитывает, оно дает пример и помогает строить новую жизнь. Его, кино, можно заказать, слепить по нужным лекалам, подчинить государственной идее, предварить им Олимпиаду. Оно, кино, может быть правильным или неправильным, нужным народу или ненужным народу, патриотичным или нет, духоподъемным или пессимистичным. А искусство все больше гнется под тяжестью навешенных на него идеологических функций. Искусство вообще не терпит идеи — оно умирает, как только эта деспотичная особа пытается сесть ему на шею.
«Пошлость — это не только явная, неприкрытая бездарность, но главным образом ложная, поддельная значительность, поддельная красота, поддельная привлекательность…
В современной России — стране моральных уродов, улыбающихся рабов и тупоголовых громил — перестали замечать пошлость, поскольку в Советской России развилась своя, особая разновидность пошляка, сочетающего деспотизм с поддельной культурой». Это написал Владимир Набоков в 1950 году. Про Советский Союз написал. Знал бы писатель, как его слово отзовется через 60 лет.
Пошлость — это вещи не на своих местах. Пошлость — это георгиевская ленточка вместо действительной гордости за победу и помощи ветеранам. Пошлость — это аттракцион, состоящий из набора смыслов, вместо искусства. Пошлость — это идея, возведенная в статус художественной необходимости.
Искусство, конечно, все переживет — просто скоро совсем не останется в России людей, знающих, что оно существует.