Парадоксов друг: 120 лет со дня рождения Сэмюэла Беккета

13 апреля исполняется 120 лет со дня рождения Сэмюэла Беккета, ирландского и французского писателя и драматурга, сочинившего, по мнению многих, едва ли не главную пьесу ХХ века – «В ожидании Годо». Эта пьеса, как и большинство написанного Беккетом, обнажает тщету любых человеческих устремлений. Есть своеобразная ирония в том, что ее автор, один из самых больших пессимистов в мировой литературе, человек, придумавший девиз «Провалился? Попробуй снова, провались еще лучше!», начинал жизнь красавцем и атлетом, магнитом для женщин, а в конце концов примагнитил к себе и Нобелевскую премию.

Сын квакеров

От блистательных героев древних эпосов до гоголевского маленького человека – галерея типажей мировой литературы велика, а Беккет дополнил ее человеком растерянным, отказывающимся притворяться, будто он понимает, что с ним происходит и кто он вообще такой.

Несмотря на внешность кинозвезды, Беккет с молодости чувствовал себя не лучше выдуманных им персонажей – слепо блуждающих в хаосе бытия чудаков-инвалидов. Однако он потратил полжизни на то, чтобы подобрать нужные слова и рассказать об этом. Популярность его книг свидетельствует, что проблемы Беккета знакомы многим.

Процесс идет: 140 лет со дня рождения Франца Кафки

Он родился в зажиточной семье ирландских протестантов-квакеров, потомков гугенотов, в XVIII веке бежавших из Франции. Мать Сэмюэла Мэри была женщиной религиозной и властной, не просто заботливой, а порой даже душившей опекой своих детей (у Сэмюэла был старший брат Фрэнк). Отец Уильям отличался удивительной мягкостью и сердечностью. Беккет с нежностью хранил воспоминания о прогулках с родителем по холмам в окрестностях родного Фоксрока, городка в восьми милях к югу от Дублина. Смерть отца сильно способствовала его пессимистическому восприятию жизни.

Сэмюэлу было тогда 27 лет, и он пытался прижиться в Париже. В эту мекку модернизма Беккет попал вовсе не как начинающий писатель, охочий до признания. Он был молодым филологом, с золотой медалью окончившим дублинский Тринити-колледж и, казалось, идеально созданным для академической карьеры: серьезный, собранный, хорошо знающий и классику, и новую литературу.

Но, начав преподавать, Беккет быстро понял, что это не его. «Как я могу учить тому, чего сам не знаю?» – говорил он друзьям, и это были первые сигналы экзистенциального уныния, впоследствии накрывшего нашего героя с головой.

Раб Джойса

В молодости такое упадничество выглядело скорее бравадой, ведь со стороны Сэмюэл казался человеком, способным покорить мир одной левой: он был хорош в боксе, регби, плавании, крикете и шахматах, а его мужественное лицо и зеленые очи сводили женщин с ума, при том, что Беккет терпеть не мог привлекать к себе внимание. Он был замкнутым и молчаливым, но в глазах дам это лишь добавляло ему притягательности.

Ища способы уклониться от научной карьеры, Сэмюэл в 1928-м затесался в программу обмена, позволявшую ему два года жить в Париже при Высшей школе гуманитарных наук. Он преподавал там английский, а в свободное время под руководством земляка, критика Томаса Макгриви знакомился с пестрым сообществом писателей, поэтов и художников, населявшим французскую столицу.

Важнейшей для Беккета стала встреча с еще одним ирландским парижанином, автором «Улисса» Джеймсом Джойсом. Беккет боготворил Джойса и вскоре стал у него кем-то вроде адъютанта. Он не был литературным секретарем писателя, как часто пишут, но старался держаться как можно ближе к мэтру, работавшему над своим сложнейшим произведением «Поминки по Финнегану».

Галеристка и коллекционер Пегги Гуггенхайм, с которой у нашего героя позже случился роман, писала в мемуарах, что Беккет был по-рабски предан Джойсу, а автор «Улисса» относился к своему молодому коллеге скорее по-отечески. Их отношения на некоторое время расстроились после того, как дочь Джойса Лючия влюбилась в Беккета, а тот ответных чувств не проявил, и девушка на почве переживаний попала в больницу. Когда чуть позже выяснилось, что у Лючии шизофрения, а не просто страдания из-за Беккета, его простили и писатели помирились.

Кресло-качалка для Обломова

Под влиянием Джойса Беккет серьезно занялся творчеством. Сначала это были стихи, рассказы и эссе – о Данте, Джойсе, Прусте и других, – а в 1932 году он закончил свой первый роман «Мечты о женщинах, красивых и так себе».

Опубликовать его не удалось, чему писатель потом был очень рад, поскольку считал его сырым и слишком личным. А следующий свой роман «Мёрфи» Беккет смог напечатать только с 43-й попытки, то есть получив сначала 42 отказа от британских и ирландских издателей.

Неунывающий пессимист: 100 лет Курту Воннегуту

Эти издатели ума не могли приложить, что делать с предлагаемым им страннейшим повествованием о некоем апатичном человеке, который, не желая вовлекаться в жизнь, проводит дни, пристегнув себя к креслу-качалке, и в конце концов находит свое призвание, устроившись работать в психиатрическую больницу и поняв, что безумное забытье ее пациентов – наилучший способ существования.

В этом романе появился один из главных мотивов Беккета: сложность, а по большому счету невозможность подлинной коммуникации человека с окружающим миром, с другими людьми.

Пегги Гуггенхайм называла Беккета Обломовым: своей инертностью писатель очень напоминал ей гончаровского персонажа. Если бы у нее в то время была возможность прочитать «Мёрфи», она увидела бы, что в этой книге Беккет нарисовал еще более точный свой портрет.

«Беккету была свойственна апатия, и он всегда следовал по пути наименьшего сопротивления», – уверяла Гуггенхайм, при этом в красках описывая свою одержимость этим молчаливым, всегда смотрящим мимо собеседника ирландцем, которого не могло растормошить даже падение возлюбленной с лестницы («Беккет просто беспомощно стоял в своем обычном парализованном состоянии»).

Но Беккет – парадоксов друг. Этому вроде бы махнувшему на всё рукой человеку было совсем не лень обивать пороги издательств и не сдаваться даже после сорокового отказа.

Всё дело в утробе

Больше половины жизни Беккет – ныне прославленный классик – провел как писатель-неудачник. В дополнение к безразличию издателей и хроническому безденежью его терзала депрессия. Она обострилась в 1933 году после смерти отца и Пегги Синклэр, кузины, в которую он был влюблен. Беккет искал спасения в психоанализе, лечился у Уилфреда Биона, ученика Фрейда, штудировал труды Юнга, Адлера и других знаменитых психологов. Разгребая детские травмы, он докопался до того, что нашел корни своих проблем в материнской утробе, где якобы испытывал тесноту и удушье.

Погружение в глубины бессознательного и визиты в психиатрическую клинику, где работал его школьный друг, дали Беккету немало пищи для творчества.

Жил отважный капитан: 130 лет со дня рождения Эрнста Юнгера

Примерно в это время из ловкого спортсмена и мастера подраться Беккет начал превращаться в угрюмого фаталиста, испытывающего отвращение ко всякой борьбе за благополучие. Наблюдение за жизнью заставило Сэмюэла переосмыслить свое протестантское воспитание с присущей ему идеей кипучей деятельности по улучшению мира. Беккет заполучил аллергию на какую бы то ни было жизненную активность – она казалась ему бессмысленным копошением.

Но сладкое обломовское ничегонеделание ему также было недоступно: по наблюдению Гуггенхайм, писатель никак не мог нейтрализовать впитанное с молоком матери-квакерши табу на какие бы то ни было удовольствия от жизни. Оставалось только страдать, застряв между мирами. Именно об этом все его зрелые книги.

Нож в спину

В поисках выхода из жизненного тупика Беккет порой пробовал неожиданные варианты: пытался уехать в Кейптаун, чтобы преподавать в местном университете, написал письмо советскому режиссеру Сергею Эйзенштейну с просьбой принять его в Государственный институт кинематографии. Не получив ответа, пустился в путешествие по нацистской Германии.

В 1938-м, в год выхода «Мёрфи», с нашим героем произошла жутковатая, но очень беккетовская история. На одной из парижских улиц незнакомый человек ударил его ножом в спину, да так, что лезвие едва не дошло до сердца. Беккет попал в больницу, а когда пришел на дознание, спросил у задержанного (им оказался некий сутенер), почему он это сделал. «Я не знаю, месье, извините», – ответил тот, и писатель был так поражен иррациональностью всего случившегося, что попросил снять все обвинения с обидчика.

Вскоре после этого у Беккета завелась жена. Это был еще один эпизод, будто бы скопированный из беккетовских книг: Сюзанн Дешево-Дюмениль просто пришла к писателю домой, поменяла шторы, произвела уборку и осталась там жить. Беккет не возражал, тем более что Сюзанн оказалась типичной женой непризнанного гения: кормила, устаивала его литературные дела, перешивала для Беккета одежду с чужого плеча.

Они были знакомы давно, но после случая с ножом Сюзанн решила, что красивый и неприкаянный писатель явно нуждается в женской, а может, даже и материнской опеке. Они прожили в ладу полвека и умерли почти одновременно.

«Безумство творчества»

Начавшаяся вскоре Вторая мировая показала, что Беккет был далеко не таким индифферентным типом, как казалось некоторым. Начало войны он застал в Ирландии, куда каждое лето приезжал проведать мать. Он мог бы остаться дома, вдали от опасности, но вместо этого поспешил в Париж, чтобы быть в гуще событий. Беккет и Сюзанн присоединились к Сопротивлению – вошли в группу «Глория», которая собирала сведения о передвижении немецких войск и отправляла их в Лондон.

В 1942 году их ячейку разоблачили по доносу, но Беккетам удалось бежать на неоккупированную часть Франции – в провинцию Воклюз, где писатель батрачил под видом обычного крестьянина.

Вернувшись после окончания войны в Париж, он был награжден Военным крестом и медалью за участие в Сопротивлении, но его литературные труды по-прежнему никого не интересовали, и Беккет с Сюзанн жили в большой нужде.

В столь непростое время, после многих лет полной невостребованности, Беккет не просто нашел в себе силы продолжать заниматься литературой, но, более того, одно за другим создал несколько новых произведений, еще более необычных, чем прежние.

«Я вел голодное, неприметное существование, – вспоминал писатель. – Но вдруг во мне вспыхнуло какое-то безумство творчества». Некоторые биографы считают, что на Беккета снизошло своего рода озарение. Беккет словно бы превратился в совершенно нового писателя, торпедировавшего мировую литературу трилогией абсурдистских романов «Моллой», «Мэлон умирает» и «Безымянный». Но все же это превращение не было внезапным.

Много примет «классического Беккета» было уже в начатом во время войны романе «Уотт», почти бессюжетной истории о каком-то непонятном человеке, устраивающимся работать к какому-то непонятному хозяину, а потом растворяющемся в тихом безумии. А свою стержневую идею Беккет нашел и вовсе за 15 лет до «Моллоя», предпослав раннему эссе о Прусте эпиграф из стихотворения Джакомо Леопарди: «Мир – это трясина».

Монологи потерявшихся

Но по-настоящему Беккет «переродился», когда решил перейти на французский язык. Это случилось прямо посреди новеллы «Конец», которую он начал по-английски, а закончил уже по-французски. Сделано это было совсем не для того, чтобы прельстить французского издателя, хотя таковой и вправду быстро нашелся. Дело было в другом: Беккет чувствовал себя заложником родного языка, который постоянно искушал его соблазном «плетения словес», навешивания множества ассоциаций и прочими интеллектуальными развлечениями, из которых он уже вырос.

Сизифов друг: 110 лет Альберу Камю, писателю и философу

«Французский язык помог мне писать без стиля», – объяснял Беккет. Он заставлял его не растекаться мыслью по древу, а говорить только главное и максимально простым образом. Это была сознательная аскеза, устранение лишнего. Его целью стало «добраться до самой сути, избегая пустого словоблудия».

Романы «Моллой», «Мэлон умирает» и «Безымянный» представляли собой монологи странных полупарализованных людей, которые поначалу пытались куда-то ползти и что-то делать, но постепенно теряли всякий контакт с миром и скатывались в полное непонимание происходящего.

Герой второй части «Моллоя» сыщик Жак Моран начинал вроде довольно бодро, но заканчивал таким же сладостным параличом, как и все остальные. От романа к роману Беккет без сожаления расставался с такими «пережитками» литературы, как сюжет, внятные характеры, вообще какая-либо конкретика. Персонаж «Безымянного» уже совсем не ведает, кто он и зачем он, всё ему кажется миражом. В этой ситуации было бы логично остановиться и замолчать, но герои Беккета настолько бессильны, что не могут даже замолчать, хотя и очень хотели бы.

Не было особых надежд, что читатели и критики примут подобные книги, учитывая, что они не приняли прежние менее авангардные его произведения. Если Беккетом и двигала какая-то литературная амбиция, то она состояла в том, чтобы дать голос тому запутавшемуся и растерянному человеку, каким он считал себя и каких видел вокруг. Вся прежняя литература, будучи стройной и продуманной, никак не передавала хаоса и бестолковости, в которой жил этот герой беккетовского времени.

Но первостепенным был личный мотив: писательство казались Беккету единственным утешением в том болоте, которым представлялась ему его собственная жизнь. «Я приступил к Моллою, чтобы было чем дышать», – объяснял он.

Ждать и дождаться

Тем удивительнее было, что его новая невменяемая литература нашла отклик – главным образом в лице Жерома Лендона, главы издательства «Минюи», который с готовностью выпустил французскую трилогию Беккета.

Но еще большей неожиданностью для писателя стал всемирный успех пьесы «В ожидании Годо», тем более что она была скорее побочным продуктом его деятельности – он чиркал ее, чтобы немного отдохнуть от трудной прозы.

Эта пьеса, впервые поставленная в небольшом парижском театре в 1953 году, быстро распространилась по театрам разных стран, словно огонь по сухой соломе. Всё время ее действия два персонажа, Владимир и Эстрагон, с нетерпением ожидают некоего Годо, якобы обещавшего прийти, и с появлением которого они связывают неопределенные, но очень большие надежды. Ожидание сковывает их – они не могут ни уйти, ни заняться чем-либо еще, а Годо всё не появляется. Коротая время, герои беседуют на разные, в том числе богословские темы, но эти разговоры не ведут ни к чему, они повисают в пустоте. Не происходит ничего, кроме ожидания, которое, как намекает автор, безнадежно.

Беккета объявили одним из создателей театра абсурда наряду с Эженом Ионеско, примерно в это же время дебютировавшим с пьесой «Лысая певица», а «В ожидании Годо» – главным драматургическим событием века. Столь горячий прием во многом можно объяснить интеллектуальной и духовной растерянностью, в которую впала Европа после войны, когда оказалось, что тысячелетия развития цивилизации, распространения культуры, бездна умных, добрых книг и других произведений искусства не удержали человечество от самой кровавой, зверской бойни в истории.

В этой растерянности многие ощущали абсурдность, бессмысленность жизни. Почву для абсурдистской драматургии подготовили писатели-экзистенциалисты, в частности почитаемый Беккетом Альбер Камю с его эссе «Миф о Сизифе».

Бродяга дхармы: 100 лет писателю-битнику Джеку Керуаку

Сам термин «театр абсурда» не нравился ни Беккету, ни Ионеско. Автор «Лысой певицы» предпочитал говорить о театре насмешки, а Беккет – о театре парадокса. Слово «абсурд» как бы снимает со зрителя необходимость вдумываться в наблюдаемое, ведь в нем, как заявлено, скорее всего, нет смысла. «Парадокс» же, наоборот, обязывает к напряжению умственных сил, к попытке разобраться в происходящем. Никаких пояснений к своим произведениям Беккет принципиально не давал, всегда повторяя: «Придерживайтесь текста». Так что догадки о том, кто такой Годо – Бог, на что вроде бы намекает созвучие его имени с английским God, или же кто-то иной – так и оставались догадками.

Друг и переводчик Беккета Патрик Боулз рассказывал: «Он говорил о своих книгах так, как будто их написал кто-то другой. Сказал мне, что слышит голос, к которому, он понимает, надо прислушиваться».

Беккет не считал свои тексты описанием реальности или комментарием к ней, каковым является большинство произведений искусства. То, что он писал, казалось ему частью реальности, ее продолжением, а не умствованием по этому поводу. «Моя проза не поддается логике, – говорил он, – Я не жду, что читатель поймет меня, а жду, что он просто примет мой текст».

Экзекуция славой

«В ожидании Годо» кардинально изменила положение Беккета: он стал властителем дум, от него ждали новых пьес, а трудночитаемые вещи вроде «Безымянного», еще недавно ценимые лишь горсткой поклонников, теперь превозносились на всех углах.

Такой успех оказался для Беккета страшным конфузом. Одна из его биографий выразительно называется «Проклятие славы». В минуты откровенности он объяснял, что «нормальный» художник всегда властелин, хозяин – слов, красок, создаваемых им миров. Творчество – это проявление силы, воли, доминирования, но не в его случае.

«Работа того рода, какую делаю я, такова, что я не властелин своего материала. Чем больше Джойс знал, тем больше он мог. Как художник, он устремлен к всезнанию и к всемогуществу. Я же в своей работе устремлен к бессилию, к неведению. Не думаю, чтобы бессилие прежде когда-либо использовалось в литературе. Думаю, любой, кто ныне уделяет хоть малейшее внимание собственному опыту, видит, что это опыт не-знающего, не-могущего», – говорил писатель.

Верхом абсурда ему казалось, что публика ждет от него каких-то откровений. Складывалось ощущение, что даже саму потерянность и тщету мир хочет сделать ходовым товаром.

Театр стал для Беккета спасением в творческом плане. В прозе он дошел до точки, за которой начиналась угроза самоповтора, а в искусстве театра слова были далеко не главным инструментом. Паузы, жесты, музыка, сценография и всё остальное – в распоряжении у Беккета появился целый набор выразительных средств, и со временем он стал самостоятельно ставить свои пьесы, оказавшись невероятно требовательным режиссером, контролировавшим всё до мельчайших деталей.

Экспериментируя с «парадоксальной» драматургией, Беккет написал «Обо всех падающих» (1956) «Конец игры» (1957), «Последняя лента Крэппа» (1958), «Счастливые дни» (1961), «Приходят и уходят» (1965) и другие пьесы.

Чем дальше, тем минималистичнее становились его работы. «Дыхание» (1969) попала в Книгу рекордов Гиннесса как самая короткая пьеса – ее постановка занимает полминуты. Действующих лиц в ней нет.

В 1964 году Беккет обратился к кинематографу, поставив короткометражный фильм под названием «Фильм», в котором снял звезду немой комедии Бастера Китона. Французский философ Жиль Делез назвал эту работу «лучшим ирландским фильмом», но Беккет больше кино не занимался, решив, что в театре ему удобнее.

Нобелевская катастрофа

Хронически сконфуженное состояние Беккета достигло апогея, когда в 1969 году он узнал, что ему присудили Нобелевскую премию по литературе – за «новаторские произведения в прозе и драматургии, в которых трагизм современного человека становится его триумфом». «Глубинный пессимизм Беккета, – провозглашал нобелевский комитет, – содержит в себе такую любовь к человечеству, которая лишь возрастает по мере углубления в бездну мерзости и отчаяния, и когда отчаяние кажется безграничным, выясняется, что сострадание не имеет границ».

Можно добавить, что не только сострадание, но и юмор были характерными чертами Беккета. У этого любителя парадоксов даже беспросветность имела какой-то светлый оттенок.

Услышав новость о Нобеле от своего издателя Лендона, Беккет впал в ступор (вспомним сказанное Пегги Гуггенхайм «беспомощно стоял в своем обычном парализованном состоянии»), а его верная Сюзанн в наступившей тишине произнесла: «Это катастрофа».

Лендон был делегирован принимать награду. Беккет всё же пошел на небольшую уступку публичности и согласился встретиться с представителями шведского телевидения. Правда, при одном условии: не будет никаких вопросов. Шведы согласились и в полном молчании снимали свежеиспеченного лауреата в течение нескольких минут.

Премия никак не изменила Беккета. Он продолжал быть вечно сомневающимся в себе и своем творчестве человеком. Пол Остер вспоминал, как в начале 1970-х он, в то время начинающий американский писатель, встретился с автором «Моллоя» в Париже (прячась от журналистов, Беккет при этом легко шел на контакт с теми, кто хотел поговорить с ним не ради «хайпа»), и тот искренне удивлялся, что Остеру нравится его роман «Мерсье и Камье», который сам автор считал неудачей. «Представьте себе, это был Сэмюэл Беккет, и он совершенно не понимал ценности своей работы!» – писал американец.

Белый шум

Начав свой путь как хотя и непонятный современникам, но всё же поддающийся литературной каталогизации и учету модернист, последователь Джойса, автор интеллектуальной прозы, Беккет со временем отбросил все приемы, которыми могли бы гордиться нормальные писатели, всё, что казалось ему лживым и наносным, и перешел на странное бормотание, лепет, литературный эквивалент белого шума.

Боулз вспоминал, как сильно удивляло Беккета, насколько бездумно люди пользуются речью. Если бы они углубились в размышление о том, зачем они произносят те или иные слова, они, скорее всего, застыли бы в беккетовском недоумении.

Беккет – не универсальный писатель и не стремился быть таковым. В том, что его читательская аудитория стала широкой, он видел подвох, очередную фальшь. Ему было куда приятнее слышать, что кто-то терпеть не может его книги, ведь и он держался своего узкого мира. Американский писатель Уильям Берроуз говорил: «Беккет перекрывает доступ к целым областям человеческого опыта. Они его просто не интересуют. Можно представить, как он с безразличием отворачивается от инопланетянина».

Своими книгами Беккет учил искать личной правды, какой бы жалкой и ограниченной она ни была, и противостоять соблазну променять ее на правду чужую, сколь бы эффектной, легкой и успешной она ни казалась.

Союз рыжего: 85 лет со дня рождения Иосифа Бродского

«Если ты слышишь свое слабое "я", свой голос, если только они для тебя реальны, но ты отказываешься от себя, от своего голоса, переключаешься на звуки внешнего мира роскоши, условностей, привычек ради вербальной ясности, понятности, значит, ты предал самое важное в своем существовании. Предал себя», – полагал Беккет.

То, что он сделал в литературе и театре, вдохновило многих больших художников – от Тома Стоппарда и Иосифа Бродского до Людмилы Петрушевской и Алексея Балабанова, снявшего свою первую картину по мотивам беккетовских «Счастливых дней».

Беккет умер в 1989-м, прожив 83 года – немало для человека, считавшего, что жизнь – это цепочка неудач и провалов. Спустя 20 лет в его честь в Дублине назвали мост через реку Лиффи. Может быть, Беккет пришел бы от этого в тихий ужас, а, может быть, только обреченно усмехнулся. Но что точно понравилось бы создателю театра парадокса, так это носящий его имя патрульный корабль Ирландской военно-морской службы.