Наверх
23 мая 2022

Розанов сегодня

Статья Юрия Мамлеева о Розанове, "Накануне", №2, 1995

Василий Васильевич Розанов

Василий Васильевич Розанов

©Wikimedia.org

Актуален ли Розанов сегодня? При всех его заблуждениях, противоречиях, очевидных при чтении этих сборников, мне кажется, что вполне актуален, по крайней мере в некоторых аспектах, да и время, в котором он творил, – эпоха кризиса в России. Берем почти наугад из первого тома: речь идет о Достоевском, год написания статьи – 1911, всего три года до мирового катаклизма и шесть лет до братоубийства в России.

И сразу напоминание об эпизоде из «Подростка» Достоевского – студент Крафт, немецкого происхождения, страстно любивший Россию, застрелился, потому что пришел к заключению, что Россия – «второстепенное место» в истории… Вот уж, действительно, Розанов сразу берет быка за рога. И замечает, что такие «заключения» для одних смерть, для других – типа небезызвестного Смердякова, отцеубийцы – пир души, предел исторических мечтаний.

Розанов далее пишет, что мучительные сомнения относительно судьбы России закрадывались иногда в душу самого Достоевского. Любопытно, что позитивным ответом на эти сомнения вполне может быть, на мой взгляд, само творчество Достоевского, ибо даже оно одно сразу поставило русскую культуру в первый ряд мировой, и вопрос о величии России фактически был решен одним только творчеством Достоевского, а ведь, кроме Достоевского, Россия дала миру целое ожерелье великих имен и гениев. О Розанове написано очень много, и самое лучшее сегодня – обратить внимание именно на отдельные «актуальные» моменты подобного рода. Вот еще один: Розанов напоминает о словах, которые высказал император Вильгельм: «Славяне – это вовсе не нация, это только удобрение для настоящей нации». Что-то знакомое, не правда ли, и вполне в духе Гитлера?

Розанов, разумеется, пытается возражать не в меру откровенному императору, но в основном упирает на то, что существует русское «авось», «ничего», «вывезем», «нас не завоюешь», – Розанов ссылается здесь на некое таинственное чувство в народе, что все ужасное не будет ужасным до конца и в конечном итоге все «обойдется».

Корень этого чувства с немецкой точностью был выражен уже на метафизическом уровне одним немецким генералом, не помню, кем именно, но слова эти поразили меня, когда я прочел их еще в эмиграции. Их смысл сводился к тому, что России нечего бояться, так как Бог поддерживает ее, ибо в противном случае такая страна не смогла бы просуществовать и одного месяца.

Таков был ответ одного немца другому. Разумеется, при этом необходима воля и активность нации, ибо Бог помогает тем, кто хочет помочь самому себе, но «метафизическая тайна» все же присутствует здесь при всех раскладах. И при склонности Розанова изображать «вечно бабье» в русской душе он признает, что есть и другие примеры, такие, кстати, как Петр Великий и многие другие, – борцы и созидатели, именно такие и нужны сейчас России, чтобы она не превратилась в жалкую колонию.

Ответом на утверждение, что Россия не занимает свое великое место в мировой истории, если в такое утверждение поверишь, по Розанову может быть только одно: «Нет, лучше пуля в висок… Лучше мозги по стенам разбрызгиваются, чем эта смердяковщина…»

Итак, если люди (а Розанов отмечает, что такие примеры не единичны) настолько отождествляют свою жизнь и ее смысл с признанием России, то это может означать только следующее: это внутреннее чувство должно отвечать чему-то реальному, и, следовательно, Россия предназначена к чему-то действительно необыкновенному. Если Россия ее людьми ощущается как «сверхценность» – значит, в ней действительно заложена некая таинственная притягательность, необъяснимая логически, но тем не менее имеющая какую-то историческую обоснованность.

Вот на какие размышления наводит, например, первый том сочинений Розанова.

Во втором томе следуют одни из самых значительных его работ, включая знаменитый «Апокалипсис нашего времени». В этом же томе наглядно видны все противоречия, провалы мировоззрения Розанова. Не раз уже писалось, например, о пристрастии Розанова к «теплому язычеству» и о его критике христианства, которая фактически, я думаю, сводилась к тому, что христианство слишком высоко для человечества и предъявляет, таким образом, невыполнимые требования к человеку. Отсюда вывод Розанова о том, что христианство ничего не может изменить в мире, что оно не смогло предотвратить, в частности, мировые катаклизмы двадцатого века.

На это, однако, напрашиваются возражения: во-первых, без христианства и без религиозной морали могло быть еще хуже; во-вторых, христианство, как и любая трансцендентная религия, исходит из наличия в человеке реального Божественного начала и на этом строит свои требования, и не вина христианства, что это Божественное начало стало все более и более затемняться в человеке.

…Злым гением России Розанов считал, конечно, Гоголя с его «мертвыми душами». Но Гоголь не клеветал на Россию, им был показан на примере России общемировой объективный процесс превращения человека в духовное ничто, в мертвую душу, и на Западе этот процесс начался значительно раньше и протекал намного сильнее и мрачнее. Гоголь первым в России заметил этот мировой сдвиг (и Розанов вопил, читая Николая Васильевича: «Страшно, страшно!»), а нам теперь вовсе и не страшно: все эти Чичиковы, Коробочки, Маниловы и т. д. очень даже милы по-своему, особенно по сравнению с современными мертвыми душами. На Западе, слава Богу, написано уже много томов о смерти человека в их цивилизации, о превращении его в пустую оболочку, манекена, и весь этот процесс, впервые замеченный Гоголем, уже исследован до конца с пунктуальной точностью социальных труповедов. «Не вы похожи на мертвых, а мертвые похожи на вас», – сказал бы в таком случае Розанов.

Но после Гоголя появился Достоевский, певец живых, а не мертвых, и Розанов любил его так глубинно, что заглянул в самую суть: «…тайна заключается в том, что он писал вообще Русскую Душу, и русский, оставаясь собою, не может остаться вне Достоевского».

И далее Розанов продолжает (о героях Достоевского):

«Это наш табор. Это русские перед Светопреставлением. Дрожат. Корежатся. Ругаются. Молятся. Сквернословят».

Разве это не актуально?

Светопреставление вскоре после смерти Достоевского действительно состоялось, пусть и частичное: от Первой мировой войны до Хиросимы.

Многие думали, в том числе, видимо, и Розанов, что после 1917 года Россия погибнет, не вынесет испытаний, но Россия возродилась, как Жар-птица, хотя бы в ту же Отечественную войну, ведь не Чичиковы же спасли тогда мир и Россию от коричневого господства…

…Когда Россия возродится опять после теперешней смуты (а надежда и вера не покидает нас), это будет новое чудо, великий русский прорыв, ради которого стоит жить даже в самом черном мире.

«Накануне», №2, 1995