Жидкое оружие: вода не провоцирует войны, но всё чаще в них используется

Термин «водные войны» прочно вошел в политический лексикон в конце XX века. Начиная с 1980-х каждый Генеральный секретарь ООН не забывал в своих выступлениях упомянуть риск возникновения таких конфликтов, а журналисты соревновались в яркости метафор, называя воду то «голубым золотом», то «нефтью XXI века». Рисовались карты самых горячих водных конфликтов будущего с устойчивым набором действующих лиц и локаций: Иордан (Израиль и соседи), Тигр и Евфрат (Турция, Сирия и Ирак), Нил (Египет и Эфиопия), Инд (Индия и Пакистан), Брахмапутра (Китай и Индия). Иногда в перечень добавлялись Центральная Азия и некоторые речные бассейны юга Африки.

Обосновывалась вероятность «водных войн» двояко. С одной стороны, их началу будет способствовать рост спроса на этот ресурс, с другой – политические разногласия в перечисленных регионах. В первом случае пророки водных конфликтов ссылались на то, что численность населения там быстро увеличивается, а водозабор растет и того быстрее, поскольку энергетика, индустриализация и урбанизация, провоцирующая изменение потребительских привычек, требуют всё больше и больше воды. Что касается политики, то тут возникновению водных конфликтов будут способствовать нестабильность границ, несогласованные с соседями решения стран одного водного бассейна о строительстве плотин и каналов и общая напряженность в отношениях между странами.

Из чего складывается водная проблема Африки, и какую роль в ее решении может сыграть Россия

Градус алармизма несколько снижала статистика, аккуратно собранная в базе Орегонского государственного университета под руководством Аарона Вольфа, одного из наиболее авторитетных мировых специалистов по водной конфликтологии. Из нее следовало, что за весь ХХ век контроль над водными объектами стал причиной всего 25 инцидентов, из которых 21 – с участием Израиля. Впрочем, если чего-то не было раньше, это не значит, что со временем ситуация не изменится.

Как бы то ни было, но в целом список проблем и акторов, потенциально связанных с водными конфликтами, стабилен и за 30–40 лет продемонстрировал несколько свойств. Во-первых, это консервативный выбор поводов для войн. Они начинались в международных водных бассейнах, будучи обусловлены накопленными историческими разногласиями, внутриполитическими соображениями, резонами военной безопасности, обострением всевозможных конфликтов, но никогда из-за воды как таковой. Достаточно посмотреть на конфликты, имевшие место в последние годы, – СВО на Украине (с 2022 года), в Сирии (с 2015 года), в Газе (с 2023 года) и Ливане (многократно), конфликт Индии и Пакистана (2025 год), войну в Персидском заливе (2026 год) – все они велись и ведутся не за воду.

Во-вторых, во всех указанных конфликтах вода как таковая или угрозы ее ограничения использовались как оружие или хотя бы как инструмент давления. Гуманитарное право категорически запрещает атаковать гражданскую инфраструктуру, в особенности гидрообъекты – от плотин до водопроводов. Но за последние 10 лет мы могли неоднократно убедиться, что гуманитарным правом пренебрегают, если это может принести успехи на поле боя. Конечно, воду как оружие начали использовать не в XXI веке – такое случалось на протяжении всей истории человечества. Но выхолащивание духа гуманитарного права ХХ века – это «достижение» наших дней. Произошло качественное переосмысление того, какой вред гражданской инфраструктуре можно считать допустимым.

Водная блокада Газы, атака на Каховскую ГЭС в 2023-м, авиационные бомбардировки плотин в Сирии в 2016 году, использование доступа к воде как инструмент укрепления власти ИГИЛ* на подконтрольных этой группировке территориях, кибератаки на насосные станции на Голанских высотах и в штате Нью-Йорк, обнародованные Индией сразу после завершения боевых действий в 2025-м планы строительства отводного канала (который существенно сократит сток на территории Пакистана) – всё это грани одного явления. Водных войн не случилось, но использование воды в качестве оружия стало обычным делом в вооруженных конфликтах, а водная безопасность оказалась одной из самых уязвимых точек любого государства в случае боевых действий.

В-третьих, ряд регионов, которым прочили стать театром водных войн, сумели этого избежать. Прежде всего речь про Нил и Центральную Азию. Эфиопия завершила строительство плотины «Возрождение», несмотря на все угрозы со стороны Каира, но ни войны, ни диверсионных действий со стороны Египта за этим не последовало. Немалую роль в этом сыграли и третьи страны, и заинтересованность многих государств, через которые течет Нил, в энергии, вырабатываемой новой ГЭС.

С Центральной Азией ситуация выглядит, на первый взгляд, еще парадоксальнее. С одной стороны, спрос на воду там существенно вырос, в то время как предложение сократилось. Двукратный рост населения региона и развитие экономики в постсоветский период происходили в условиях ухудшения гидрологической обстановки: больше наводнений и селей, более длительные периоды засух, ускоренное таяние ледников, опустынивание и засоление почв – негативные эффекты изменений климата в Центральной Азии проявляются ярче и интенсивнее, чем в большинстве стран мира. С другой стороны, политическая обстановка в регионе не самая спокойная: пять новых государств, строительство отводных каналов соседями – Китаем (в Синьцзян-Уйгурском автономном районе из Иртыша) и Афганистаном (из Амударьи), наличие политических разногласий и не до конца урегулированных пограничных споров. Все эти факторы должны были провоцировать водные войны, особенно чувствительные для региона с высокой долей водозабора в сельском хозяйстве (до 80% в отдельные годы). Однако, со всеми оговорками и трудностями, ситуация в Центральной Азии развивается прямо противоположным образом – страны региона не столько конфликтуют из-за воды, сколько налаживают взаимодействие в этой сфере.

В свете вышесказанного напрашивается вывод: «водные войны» всегда обусловлены политическими соображениями, а не объективной (измеряемой в литрах или киловаттах) нехваткой этого ресурса. Сегодня меню технологических и экономических решений достаточно обширно, чтобы в равной степени стабильно обеспечивать водой и засушливую страну без рек, и тропический мегаполис, заливаемый дождями. А спектр международных форматов – от соглашений о квотах на водозабор до продвинутых совместных комиссий по управлению водными объектами (как, например, для ГЭС между Бразилией и Парагваем) – позволяет всем странам бассейна извлекать выгоду или хотя бы компенсировать издержки.

Однако ситуация, в которой технологии – от самодостаточных решений по опреснению до быстрого возведения каскадов ГЭС – опережают политический диалог, сформировала набор рисков, о котором пророки водных войн не упоминали.

Новые подходы к водной (не)безопасности

Мартовская война на Ближнем Востоке по-новому поставила вопрос об уязвимостях водной инфраструктуры. Что, если бы Иран, отвечая на атаки по своей территории, решил ударить не по военной или нефтегазовой инфраструктуре в Израиле и странах Персидского залива, а по опреснительным установкам, питающим водой и самые современные города, и гольф-поля роскошных отелей региона? К счастью, вопрос этот так и остался гипотетическим. Но сложно сказать, как будут развиваться события, если война возобновится.

Зависимость стран Залива от опресненной воды очень высока, наземных вод там практически нет, а подземные весьма ограниченны. Израиль десятилетиями вкладывался в опреснение, и это позволило ему к 2023 году обеспечить большую часть водозабора именно из этих источников, а не из реки Иордан. Современная опреснительная установка – это огромный завод, тянущийся вдоль побережья. И до последнего времени такие установки служили признаком прогресса, победы человека над стихией. А теперь они выглядят как крайне соблазнительная цель для БПЛА или артиллерии в случае конфликта. Какие изменения это сулит?

Во-первых, рынок защиты водной инфраструктуры будет расти ускоренными темпами. Повышенным спросом будет пользоваться широкий спектр защитных систем – начиная с тех, что противостоят киберугрозам, и заканчивая теми, что уберегают от атак беспилотников. Последние будут особенно важны, поскольку расположенные на береговой линии опреснительные станции уязвимы как для воздушных, так и для морских дронов.

Сценарии апокалипсиса: выдержит ли мировая экономика испытание войной на Ближнем Востоке

С такими вызовами придется иметь дело не только странам Ближнего Востока – в равной степени они актуальны и для всех государств с большим количеством ГЭС. А это и Китай, и Турция, и, конечно, Россия (наша страна обладает наиболее протяженной системой водного хозяйства в мире, что дает не только повод для гордости, но и обязывает с особым вниманием относиться к обеспечению безопасности этого богатства). Для стран Персидского залива вопрос защиты опреснительных станций стоит особенно остро, поскольку альтернативы им в регионе просто нет. Но и в других государствах атаки на гидрообъекты могут иметь столь же трагичные последствия, как и бомбардировки городов. В этом отношении российский опыт проектирования систем комплексной защиты ГЭС может оказаться востребован в самых разных странах мира.

Во-вторых, рост рисков зачастую ведет к росту ценности воды. И речь не о «синем золоте» или «голубой нефти» – метафорах эффектных, но вводящих в заблуждение. Сравнение с золотом некорректно, поскольку воды в мире много, а с нефтью – поскольку для заметных экономических эффектов в энергетике, сельском хозяйстве и промышленности «голубого золота» физически нужно на порядки больше, чем «черного». Устоявшаяся экономическая логика «тарифы за литр» для водных хозяйств не позволяет модернизировать водный сектор, привести в него продвинутые технологии, сократить в разы потери воды. Появление новых экономических инструментов, экономическое измерение водного богатства – шаги, необходимые для привлечения в водный сектор инвестиций. Но до последнего времени добиться этого никак не удавалось. «Зеленая» повестка съела «синюю» в части финансирования, а углеродная единица как абсолютное мерило оказалась крайне неэффективна там, где нужно сберечь литры или сгенерировать с их помощью гигаватты энергии. Поэтому чем более устойчивое водоснабжение нам требуется (причем речь о более устойчивых водохозяйственных системах в целом), тем острее будет стоять вопрос о их модернизации и финансировании.

В-третьих, странам, находящимся в зоне повышенного водного риска, надо всеми силами стараться восстановить стандарты гуманитарного права в отношении водных объектов. Использование воды как оружия начиналось постепенно, с небольших операций или атак негосударственных акторов, но довольно быстро стало рутиной. Вряд ли удастся переломить этот тренд исключительно гуманистическими воззваниями. Но системная работа по включению гарантий водной безопасности в новую архитектуру безопасности в Евразии и на Ближнем Востоке пусть и не за год или два, но всё же позволит изменить ситуацию к лучшему. Иначе водные войны как таковые пусть и не начнутся, но и мира в регионе не будет.

* Организация признана террористической и запрещена в РФ

Автор – декан факультета мировой экономики и мировой политики НИУ ВШЭ