Театр одной актрисы: 130 лет со дня рождения Фаины Раневской

27 августа исполнилось 130 лет со дня рождения Фаины Раневской, актрисы и легендарной личности. Ее остроумные, а порой хулиганские афоризмы и анекдоты из жизни популярны не меньше реплик из фильмов вроде бессмертной «Муля, не нервируй меня». Не будучи красавицей или роковой женщиной, Раневская, тем не менее, всегда притягивала внимание на сцене, на экране, в жизни. С ней дружили Ахматова, Утесов, Цветаева и множество других великих людей эпохи. А судьба ей выпала очень непростая, и, когда заходила речь о личном счастье, Раневская вздыхала: «Как много любви и аплодисментов, а в аптеку сходить некому».

«Я поняла всё об одиночестве»

Раневская родилась в Таганроге в семье преуспевающего бизнесмена Гирша Фельдмана. Ему принадлежали нефтепромыслы, фабрика по производству красок, склады, магазины и пароход «Святой Николай», оставивший след в истории литературы: однажды на нем путешествовал Лев Толстой, а Александр Куприн написал по этому поводу очерк «О том, как я видел Толстого на пароходе «Св. Николай».

Отец Фаины также возглавлял еврейское благотворительное общество Таганрога, которое приобрело дом, некогда принадлежавший семье Антона Чехова, и устроило в нем приют для бедных пожилых евреев.

Джентльмен из Таганрога: 165 лет со дня рождения Антона Чехова

Быть землячкой одного из своих любимейших писателей для Раневской значило очень много, хотя она, как и Чехов, никогда не стремилась вернуться в родной город, покинув его в молодости.

Смерть Чехова, узнав о которой, ее мать чуть не упала в обморок, стала для актрисы одним из сильнейших впечатлений детства. Она вспоминала: «В газете – фотография человека с добрым лицом. Бегу искать книгу Чехова. Нахожу, начинаю читать. Мне попалась «Скучная история». Я схватила книгу, побежала в сад, прочитала всю. Закрыла книжку. И на этом закончилось мое детство. Я поняла всё об одиночестве человека». Фаине было восемь лет.

А несчастной, по ее словам, она стала еще раньше, в шесть: «Гувернантка повела меня в приезжий «зверинец». В маленькой комнате сидела худая лисица с человечьими глазами. Рядом на столе стояло корыто, в нем плавали два крошечных дельфина. Вошли пьяные, шумные оборванцы и стали тыкать в дельфиний глаз, из которого брызнула кровь. Сейчас мне 76 лет. Все 70 лет я этим мучаюсь».

«Совершить что-то необычное»

В отличие от делового и приземленного Гирша, его супруга Милка была нежным тихим созданием, погруженным в книги. Рыдала она и после смерти Толстого, даже «слегла и долго болела». «Говорят, любовь приходит с молоком матери, – писала Раневская. – У меня пришла со слезами матери».

Фаина считала себя обделенной родительской любовью. Она всегда была в тени старшей сестры Изабеллы, которой доставалось всё обожание. То, что Фаина выбрала стать актрисой, биографы обычно объясняют желанием получить внимание, которого ей не хватало в детстве. Но, как вспоминала сама Раневская, актерство с самого нежного возраста непроизвольно «выскакивало» из нее, будучи частью ее натуры. Она любила изображать всех, кого видела на улице: дворника, бродячего торговца, странницу-богомолку.

«Актрисой себя почувствовала в пятилетнем возрасте, – писала Раневская. – Умер маленький братик, я жалела его, день плакала. И все-таки отодвинула занавеску на зеркале – посмотреть, какая я в слезах».

Другое характерное воспоминание – поход в кино, где показывали цветной (то есть раскрашенный) фильм «Ромео и Джульетта». Увиденное так подействовало на впечатлительную девочку, что она впала в «экстаз, неистовство» и почувствовала жгучую потребность «совершить что-то большое, необычное». Она побежала домой, разбила свою глиняную свинью-копилку и раздала всё соседским детям: «Берите, мне ничего не нужно».

Семья не одобряет

В гимназии ей пришлось тяжело: ничего, кроме запойного чтения, театра и музыки (таганрогский концерт Скрябина был одним из ее детских потрясений), Фаина знать не хотела, школьных подруг у нее не было, и она уговорила родителей перевести ее на домашнее обучение.

В 14 лет на отдыхе в Крыму Раневская познакомилась с московской актрисой Алисой Коонен, игравшей в МХТ у Станиславского, а впоследствии ставшей женой и музой знаменитого режиссера Александра Таирова. Племянница Коонен Нина Сухоцкая, позже также ставшая актрисой и близкой подругой Раневской, вспоминала свои первые впечатления об одержимой театром девушке из Таганрога: эксцентричная, обаятельная, с хорошим чувством юмора и лучистыми глазами и даже по-своему красивая, несмотря на неправильные черты лица.

Знакомство с Коонен подстегнуло желание Раневской стать актрисой, и она принялась уговаривать родителей отпустить ее в Москву. До этого Фельдманы думали, что домашние моноспектакли, устраиваемые для них Фаней, – просто милая блажь девочки, которая скоро перебесится, выйдет замуж и будет жить как все. Чтобы дочь уважаемого в городе человека, старосты синагоги стала скакать по сцене – просто немыслимо!

Но благодаря присущему ей упрямству Раневская в конце концов добилась своего, и 17-летнюю девушку отпустили в Москву. Однако первый вояж не задался. Получив отказ во всех театрах и актерских студиях, потратив все деньги на билеты в МХТ и другие театры, Фаня Фельдман вернулась домой.

Но она не сдалась и нашла в Таганроге частную театральную школу. Сдав экстерном гимназические экзамены, летом 1915 года Фаина снова ринулась штурмовать Москву, на этот раз уже без финансовой поддержки Гирша Хаимовича. Мать же обещала тайно присылать немного денег.

Её университеты

Раневской в жизни ничего не давалось легко, кроме, может быть, ее знаменитых острот. Вторая попытка поступить в московские актерские школы провалилась, деньги кончились, но возвращаться домой она отчаянно не желала и, рыдая, бродила по шумному городу. У Большого театра Фаина столкнулась с балериной Екатериной Гельцер. Заметив девушку в слезах, та спросила, в чем дело, и отвела к себе домой.

Гельцер разглядела в Раневской что-то важное и стала ее первой наставницей. «Гельцер показала мне всю Москву тех лет. Это были «Мои университеты», – вспоминала Раневская. Прима-балерина Большого знала всех известных людей в городе, через нее Раневская познакомилась с Цветаевой, Пастернаком, Маяковским и многими другими. А с Анной Ахматовой судьба свела ее несколькими годами раньше, когда Фельдманы ехали через Петербург в Париж. Узнав адрес поэтессы, Фаня набралась смелости и пришла к ней в гости выразить свои восторги.

Элементарно, Карлсон: 90 лет Василию Ливанову

Гельцер нашла Фане первую работу – в Летнем театре мецената Павла Соколова. Хотя театр и располагался в удаленной тогда от города подмосковной Малаховке, зато был одним из значимых очагов культуры. Там выступали Яблочкина и Тарханов, Шаляпин и Собинов.

В Малаховке Раневская играла «на выходах», то есть выходила на сцену в безмолвных ролях. Зато она могла учиться у больших актеров своего времени, например, у Иллариона Певцова, с которым ей повезло работать в спектакле «Тот, кто получает пощечины» по пьесе Леонида Андреева.

Когда сезон в Малаховке закончился, Фаина пошла на актерскую биржу и не смогла найти для себя ничего, кроме антрепризы в Керчи, где от нее требовалось изображать кокетку. Во время одного из первых спектаклей она оступилась и обрушила декорацию, едва не придавив партнера. Но еще печальнее было то, что актеров обманули и не заплатили ни копейки.

Странствуя из города в город, Раневская оказалась в Ростове-на-Дону, где ее застали новости о большевистской революции и спешной эмиграции ее семьи в Румынию. Ощущение, что теперь она осталась совсем одна, придало ей храбрости, и, узнав, что рядом живет актриса Павла Вульф, чьи спектакли она видела еще в Таганроге, Фаина пришла к ней и напросилась в ученицы. В то время она прозябала, участвуя в цирковой массовке.

«Павла Леонтьевна спасла меня от улицы», – вспоминала Раневская. Известная актриса стала не только наставницей нашей героини, но и второй матерью, так что дочь Вульф Ирина (впоследствии тоже актриса и режиссер) порой ревновала ее к Фаине. Раневской везло с наставниками, но, видимо, и в ней самой было что-то, что вызывало у людей желание помочь.

Касторовые деликатесы

В разгар Гражданской войны Фаина со своей новой семьей оказалась в Крыму, в бывшем Симферопольском дворянском театре, который теперь назывался Первым советским. Здесь она дебютировала в первой настоящей роли – итальянки Кавалини в спектакле по пьесе Шелтона «Роман», а затем сыграла гувернантку Шарлотту в «Вишневом саде». И здесь же она из Фани Фельдман превратилась в Раневскую.

Сама актриса шутливо объясняла свой псевдоним тем, что у нее всегда все в буквальном смысле валится из рук. По другой версии, Раневская сначала было прозвищем, возникшим, после того как на глазах у коллег-актеров ветер вырвал у Фаины из рук пачку денег, а та лишь вздохнула: «Эх, жаль, но как красиво летят!» Это напомнило всем героиню «Вишневого сада».

Боль скомороха: 95 лет со дня рождения Ролана Быкова

Судя по тому, что вместе с фамилией поменялось и отчество: из Гиршевны Фаина стала Георгиевной, псевдоним был нужен не только для изящества, но и чтобы «затушевать» ее еврейское происхождение. Если так поступали большевистские лидеры, почему бы не сделать это начинающей актрисе?

Пережитое Раневской в годы Гражданской войны в Крыму стало одной из главных причин того, что она уничтожила начатые на склоне лет мемуары. Актриса говорила, что вспоминать о холоде и голоде, о том, как она, с трудом держась на ногах от истощения, брела в театр мимо лежавших на улицах трупов убитых людей, ей было тяжело. И была уверена, что советская цензура такое не пропустит.

Но в разговорах с друзьями Раневская нередко возвращалась к тому времени, когда выжить им помогал поэт и художник Максимилиан Волошин, о котором она говорила: «Я не встречала человека его знаний, его ума, какой-то нездешней доброты... С утра он появлялся с рюкзаком за спиной. В рюкзаке находились завернутые в газету маленькие рыбешки, называемые камсой. Был там и хлеб, если это месиво можно было назвать хлебом. Была и бутылочка с касторовым маслом, с трудом раздобытая им в аптеке. Рыбешек жарили в касторке. Это издавало такой страшный запах, что я, теряя сознание от голода, все же бежала от этих касторовых рыбок в соседний двор».

«Чертовски мила»

Когда в стране наконец началась мирная и даже благодаря нэпу местами сытая жизнь, Раневская с Вульф много поездили по стране, играя в театрах Казани, Баку, Гомеля, Смоленска, Архангельска, Сталинграда и других городов. «Я провинциальная актриса, – говорила Раневская. – Где я только не служила! Только в городе Вездесранске не служила».

160 лет Станиславскому – отцу современного театра и ловкому предпринимателю

В Москве у нее завязались отношения с прославленным актером Василием Качаловым. Увидев его на сцене МХАТа, Раневская влюбилась в него до такой степени, что, случайно столкнувшись с Качаловым в Столешниковом переулке, упала в обморок. Когда ей дали нашатырь и она, очнувшись, увидела склоненное над собой качаловское лицо, то вторично лишилась чувств.

Эмоциональная, порывистая, спонтанная – такой была Раневская. Заметив однажды на улице пролетку с боготворимым ею Станиславским, она побежала за ней с криком: «Мальчик мой дорогой!» «Мальчик» был на 30 лет старше ее.

Качалов, с которым актриса вскоре познакомилась, решил помочь ей устроиться во МХАТ и организовал встречу с Немировичем-Данченко. Фаина, обращаясь к знаменитому режиссеру, от волнения перепутала его имя и отчество и в ужасе пулей вылетела из кабинета. Трудоустройство не состоялось, но Раневская с Качаловым остались в самых теплых отношениях. В конце жизни она говорила, что больше всего тоскует по трем людям: Павле Вульф, Ахматовой и Качалову.

В драмтеатре Сталинграда режиссер Борис Пясецкий очень хотел оживить участием Раневской один не слишком интересный спектакль, но все роли были уже распределены, и тогда он предложил актрисе придумать себе роль «с нуля», с чем она блестяще справилась. Войдя во вкус, Раневская полюбила создавать своих персонажей почти из ничего.

Самые крохотные и, казалось бы, проходные роли она могла усовершенствовать так, что зритель запоминал в первую очередь именно их. Примером здесь может послужить роль жены инспектора гимназии в экранизации «Человека в футляре», для которой Раневская придумала фразу «Я никогда не была красива, но я всегда была чертовски мила».

Говоря о фильме «Александр Пархоменко», многие вспоминают прежде всего Раневскую в роли таперши с папироской в зубах. А ее одесская спекулянтка из спектакля «Шторм» по пьесе Билль-Белоцерковского так перетягивала на себя внимание зрителей, что режиссер Юрий Завадский в конце концов просто убрал эту сцену из спектакля, чтобы другие актеры не ревновали. Леонид Утесов восторженно говорил, что хотя Раневская не одесситка, но на Привозе она бы затмила абсолютно всех.

Казалось бы, с ее «негламурной» внешностью (сама Раневская говорила, что с 23 лет играет теток и старух, почти не гримируясь) она не могла составить конкуренцию звездам вроде Марецкой или Орловой. Но все знали, что она способна «убрать» любую звезду, стоит только пустить ее на сцену или в кадр.

Испорченная Таировым

В начале 1930-х провинциальный период в карьере Раневской закончился: она навсегда переехала в Москву, чтобы играть в театре своей мечты – Камерном театре Таирова. Фаина сама написала мэтру письмо, а симпатизировавшая Раневской Алиса Коонен, в то время жена Таирова, скорее всего, поддержала ее кандидатуру.

Позже Раневская, когда ее спрашивали, почему она порой так резко отзывается о современном театре, отвечала: «Я испорчена Таировым». Однако у этого режиссера она сыграла всего одну роль, хотя и довольно крупную, – стареющей проститутки Зинки в постановке «Патетической сонаты» по пьесе Николая Кулиша. Но пьесу скоро запретили за пропаганду буржуазного образа жизни (который она вроде бы бичевала), и, не дождавшись новых предложений от Таирова, Раневская в 1933 году перешла в Центральный театр Красной Армии, где сыграла первую главную роль в своей карьере – Вассы Железновой в одноименной постановке по Горькому.

Раневская играла блестяще, и, казалось, ее театральная судьба решена – отныне только большие роли. Но не тут-то было… Главного режиссера театра Юрия Завадского вскоре перевели в Ростов-на-Дону, и значительная часть труппы (Мордвинов, Плятт, Зарецкая) последовала за ним.

Раневскую же в это время позвали в Малый театр. Она согласилась, но Театр Армии ее не отпускал, и после коварных административных интриг она осталась вообще без работы: из одного театра ушла, а другой свое предложение отозвал. Вроде бы печальное событие, но благодаря ему Раневская попала в кино.

Проклятие «Мули»

Именно кино принесло ей всенародную известность, но сама актриса этот вид искусства не жаловала. Она не могла привыкнуть к тому, что вместо лица партнера во время съемок надо было смотреть в стену, и к прочей специфике кинопроизводства. Говорила, что снимается только по необходимости.

При этом с фильмами ей очень везло: она начала с «Пышки» (1934) Михаила Ромма, который несколько лет спустя дал ей едва ли не самую любимую кинороль – Розы Скороход в «Мечте» (1941). Этот фильм добрался до Америки и привел в восторг президента Рузвельта.

Знавший Раневскую по Бакинскому драмтеатру режиссер Игорь Савченко снял ее в «Думе про казака Голоту» (1937), а после того как на экраны вышел «Подкидыш» (1939) Татьяны Лукашевич, весь Советский Союз повторял реплику героини Раневской: «Муля, не нервируй меня!»

Эта «Муля» стала ее кошмаром. Годами, десятилетиями и чуть ли не ежедневно ей приходилось слышать эту фразу от всех, кто узнавал ее на улице. Согласно одной из множества не то реальных, не то вымышленных историй, терпение Раневской однажды лопнуло, и, когда «Мулю» проскандировала ей целая колонна школьников, в ответ прилетело выразительное: «Пионэры, идите в жопу!»

Что касается этого и других подобных анекдотов с участием нашей героини, то стоит держать в уме, что, по словам хорошо знавшего ее журналиста Глеба Скороходова, Раневская сама искренне верила в собственную мифологию. Так что определить, где в этих анекдотах правда, а где вымысел, уже невозможно.

Было в кинокарьере Раневской немало других реплик, ставших крылатыми, например: «Красота – это страшная сила!», «Кто больной? Я больной, Маргарит Львович... Пардон, Лев Маргаритович... Выезжайте моментально!» в «Весне» (1947), «Жалко, королевство маловато, разгуляться мне негде! Ничего, я поссорюсь с соседями, это я умею» в «Золушке» (1948) или «У меня для вас есть галстук. Там такое нарисовано, такое нарисовано, что мне стыдно вам показывать. Дома посмотрите!» в «Легкой жизни» (1964) и другие. В том же «Подкидыше» есть бесподобное «Скажи, маленькая, что ты хочешь, чтобы тебе оторвали голову или ехать на дачу?» Но «Муля» побила все рекорды.

Этой «Мулей» Раневскую приветствовал даже Брежнев, вручая ей в 1976 году орден Ленина. Актрисе было 80 лет, сил сдерживаться уже не было, и она сказала генсеку: «Леонид Ильич, так ко мне обращаются только мальчишки или хулиганы!» Генсек опешил и извинился.

Последняя народная роль была у Раневской в мультфильме «Карлсон вернулся» (1970), где ее голосом говорила фрекен Бок: «А я сошла с ума, я сошла с ума, какая досада!» По задумке режиссера Бориса Степанцева художники придали фрекен Бок черты актрисы.

«Вон из искусства!»

Во время Великой Отечественной войны Раневская некоторое время была в эвакуации в Ташкенте. Там же оказалась Анна Ахматова. Они дружили и до этого, но в Ташкенте особенно сблизились. Раневская помогала непрактичной поэтессе, доставая еду, дрова. Ахматова дала ей на хранение папку с рукописями. Это были «опасные» стихи, которые она потом уничтожила. Раневская говорила, что имела возможность спасти эти стихи, но для этого ей пришлось бы обмануть подругу, чего сделать она категорически не могла.

Когда после войны Ахматова оказалась в опале, Раневская была одной из немногих, кто продолжал открыто общаться с поэтессой и поддерживать ее. После смерти Ахматовой актрису уговаривали написать воспоминания о подруге, но она отвечала: «Я не сделаю этого, потому что ее люблю».

В 1956 году Раневская смогла попасть в Румынию и встретиться с матерью и братом, которых не видела 40 лет. Отец к тому времени уже умер. А через несколько лет ей удалось при содействии министра культуры Фурцевой перевезти в Советский Союз сестру Изабеллу, долго жившую в Париже и овдовевшую. Дневники Изабеллы, в которых она описывает свою знаменитую родственницу, были не так давно опубликованы.

Из всех театров, в которых Раневской довелось играть, дольше всего она прослужила в Театре Моссовета – в общей сложности 27 лет. В 1949 году она пришла туда по приглашению Юрия Завадского, которого знала еще по Театру Армии. Кроме того, Завадский одно время был мужем Ирины Вульф, «театральной сестры» Фаины. Раневская была очень привязана к своей наставнице Павле Вульф и сильно горевала, когда та умерла в 1959-м.

Завадского и Раневскую на время рассорил «Шторм» – упоминавшийся выше успех актрисы в роли одесской спекулянтки. Наша героиня не отличалась дипломатичностью, а с возрастом ее прямота и язвительность только усиливались. Однажды на сборе труппы она попросила Завадского не делать ей замечаний, потому что они «неточны и неинтересны». Режиссер вскипел: «Вон из театра!» Актриса в ответ крикнула: «Вон из искусства!»

И восемь лет, с 1955-го по 1963 год, Раневская работала в Театре имени Пушкина, созданном на обломках таировского Камерного театра. Самого Таирова советская власть благополучно сжила со света в 1950-м. Возможно, выбирая Театр Пушкина, Раневская надеялась, что там сохранился дух режиссера, которым она некогда была «отравлена».

Но после пары очень хороших ролей – Антониды Васильевны в «Игроке» Достоевского и бабушки в «Деревья умирают стоя» Алехандро Касоны – она снова по приглашению Завадского, призвавшего забыть прежние обиды, вернулась в Театр Моссовета и прослужила там до самой смерти.

Театр, борщ и мусоропровод

Ей шел уже восьмой десяток, когда Раневская сыграла две главные роли в своей жизни: Этель Сэвидж в «Странной миссис Сэвидж» по пьесе Джона Патрика и «Дальше – тишина» по мотивам романа Джозефины Лоренс «Долгие годы». Первый спектакль ставил Леонид Варпаховский, в прошлом соратник Мейерхольда, отсидевший 12 лет в лагерях «за содействие троцкизму» и тому подобные фантасмагорические преступления. Второй – Анатолий Эфрос.

В обеих постановках речь шла о том, как дети избавляются от ставших неудобными пожилых родителей. В первом спектакле эксцентричная вдова миллионера миссис Сэвидж ужасает детей тем, что щедро тратит наследство на благотворительность, и они упекают ее в сумасшедший дом. Во втором взрослые дети вынуждены позаботиться о стариках, но принять их в свои семьи никто желанием не горит. В результате дочь со скрипом соглашается взять к себе отца, но для матери у нее якобы места уже нет, и ее отдают в дом престарелых. Героиня Раневской больше всего переживает о том, чтобы ее муж не узнал об этом, – тому врут, что она в семье сына.

У Раневской не было ни семьи, ни детей, но у нее было ее многолетнее одиночество, чувство покинутости и ненужности – при всей ее славе, – и она играла так, что плакал весь зал.

Тема одиночества, грустной старости и собственной бесполезности была одной из главных в высказываниях Раневской на склоне лет. «Если бы я вела дневник, я бы каждый день записывала одну фразу: «Какая смертная тоска», и всё», – говорила актриса.

У нее всегда был широкий круг общения. Ровесники уходили из жизни, но были и молодые, которые тянулись к Раневской и которых она очень ценила, например, Марина Неёлова. Но разговоры о ненужности и, что еще удивительнее, о неполноценно прожитой жизни были не редкость. «Жизнь моя… Прожила около, всё не удавалось. Напишите на моем могильном памятнике: «Умерла от отвращения».

Работавшие с ней в последние годы люди жаловались на ее тяжелый характер, а сама Раневская жаловалась на то, как изменился театр, как испортилась его атмосфера. Вспоминала слова Таирова, который как-то сказал: «Знаете, дорогая, похоже, что театр кончился: в нем пахнет борщом». Имелось в виду, что театральные люди распустились, утратили собранность и щепетильное отношение к искусству.

Раневская говорила: «В театр хожу, как в мусоропровод: фальшь, жестокость, лицемерие, ни одного честного слова, ни одного честного глаза! Карьеризм, подлость, алчные старухи!»

Вне сцены у Раневской было амплуа говорить откровенно то, что многие думают, но боятся произнести вслух. Одних в ней это восхищало, других злило. Она прожила долгую, 87 лет, и сложную жизнь и показала своим примером, что даже в такой зависимой от других профессий, как актерская, можно быть свободным человеком. Показала, что можно годами перевоплощаться в разных людей, оставаясь при этом яркой индивидуальностью, ролевой моделью для многих.

Конечно, скажи такое нашей героине, она бы несомненно нашла, что бы съязвить по этому поводу. Раневская не любила хвалебных речей и старалась аннигилировать их своим юмором. «Ахматова мне говорила: «Вы великая актриса». Ну да, я великая артистка, и меня надо сдать в музей. Я не великая артистка, а великая жопа».