Сердце конкистадора: 140 лет со дня рождения Николая Гумилева

15 апреля исполняется 140 лет со дня рождения Николая Гумилева, поэта Серебряного века, исследователя Африки, героя Первой мировой войны. Он жил наперекор обстоятельствам: хилый и щуплый от природы, Гумилев выковал из себя отважного рыцаря и искателя приключений. Некрасивый, с косящим глазом, он умел очаровывать дам. В эпоху, когда русская литература была окутана туманом мистицизма, придумал акмеизм – поэзию строгой ясности. Презирал большевиков, но после революции вернулся на родину. Гумилева считали позером, но позу героя он выдержал до конца. Обвиненный в контрреволюционном заговоре, поэт не оправдывался и не искал спасения, с готовностью шагнув навстречу смерти.

«Я в лес бежал»

Гумилев родился в Кронштадте в семье корабельного врача. Родители были дворянами, род матери, урожденной Анны Львовой, считался посолиднее и подревнее отцовского. Третий ребенок в семье, Коля рос хрупким и болезненным, находя утешение от постоянных хворей в книгах о путешествиях и далеких странах. Начитавшись их, в шесть лет он сочинил первое стихотворение о Ниагарском водопаде.

Гумилевы жили в Царском Селе и Петербурге, а когда их старший сын Дмитрий заболел туберкулезом, перебрались на три года в Тифлис ради благотворного южного климата. В Грузии 16-летний Николай дебютировал как поэт: газета «Тифлисский листок» напечатала его стихотворение «Я в лес бежал из городов», полное романтического пафоса.

Очарованный странник: 140 лет со дня рождения Велимира Хлебникова

Читайте также:

• В промзоне Стерлитамака тушат пожар, возникший после падения обломков БПЛА
• Возмущения магнитного поля Земли прогнозируют в выходные 18 и 19 апреля
• Столтенберг допустил исчезновение НАТО через 10 лет

По возвращении на малую родину Гумилев поступил в Царскосельскую гимназию, директором которой был поэт Иннокентий Анненский. Он защищал Николая, когда тому грозило отчисление из-за на редкость плохой успеваемости. Защищал потому, что читал его юношеские стихи и ценил их.

Стихи писала и девушка, в которую юный Николай был влюблен, – Аня Горенко, учившаяся в Мариинской царскосельской женской гимназии. Она не спешила отвечать Гумилеву взаимностью, но в конце концов, после многих лет сложных взаимоотношений, они поженились – к тому времени Анна уже пользовалась псевдонимом Ахматова.

Гадкий утенок

В 1905 году гимназист Гумилев на деньги родителей издал свой первый сборник стихов «Путь конквистадоров». И хотя принято считать, что как поэт он созревал очень постепенно, в этой юношеской книге видны характерные черты его зрелого творчества – интерес к героике и, как удачно сформулировал Эдуард Лимонов, «кажущаяся странная детская простота» стиля: «Я конквистадор в панцире железном,/ Я весело преследую звезду,/ Я прохожу по пропастям и безднам/ И отдыхаю в радостном саду».

Во многом из-за этой «странной детской простоты» тяготевший к сложности и вычурности мир русской поэзии тех лет не обратил особого внимания на Гумилева. Зато среди немногих заметивших появление нового поэта был «сам» Валерий Брюсов, «апостол символизма», законодатель литературных мод эпохи. Он опубликовал благосклонную рецензию, в которой говорилось, что гумилевское творчество еще далеко от совершенства, но автор подает большие надежды.

Николай написал Брюсову письмо с благодарностями, и так завязались многолетние отношения маститого поэта и молодого стихотворца.

Несмотря на поддержку мэтра, Гумилев еще долго оставался «гадким утенком». Отправившись в 1906 году учиться в Сорбонну, он по совету Брюсова нанес визит жившим в Париже Дмитрию Мережковскому и Зинаиде Гиппиус, еще одним авторитетным фигурам доминировавшего тогда в русской поэзии символизма. Гиппиус в ужасе писала Брюсову свои впечатления о молодом поэте: «О Валерий Яковлевич! Какая ведьма «сопряла» Вас с ним? Да видели ли Вы его? Двадцать лет, вид бледно-гнойный, сентенции старые, как шляпка вдовицы, едущей на Драгомиловское».

«Неоспоримая дрянь»

Стихи Гумилева Гиппиус назвала «неоспоримой дрянью». Она была знаменита тем, что не жалела яда, обсуждая современников. Но в ее отзыве о Гумилеве среди брызг грязи был и такой примечательный момент: «Говорит, что он один может изменить мир: «До меня были попытки... Будда, Христос… Но «неудачные».

Это высказывание хорошо передает одну из главных черт гумилевского характера – фантастическую самоуверенность. Порой она выглядела комично, но, не будь ее, насмешки и издевательства окружающих просто раздавили бы поэта. Это был его «панцирь железный», позволявший жить и действовать вопреки всем неблагоприятным условиям.

Вот и тогда в Париже холодный прием властителей дум не обескуражил Гумилева. Гуляя по местному зоопарку, он сочинил едва ли не самое известное свое стихотворение «Жираф»: «Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд/ И руки особенно тонки, колени обняв./ Послушай: далеко, далеко, на озере Чад/ Изысканный бродит жираф».

"Гибель лучше всего": жизнь-катастрофа Александра Блока

Поняв, что нет смысла дожидаться одобрения «стариков», Гумилев решил создать творческое объединение, которое навяжет искусству свои условия. Первой попыткой в этом направлении стал журнал «Сириус», задуманный Гумилевым в Париже вместе с художником Мстиславом Фармаковским.

Гумилев сочинил громкий и дерзкий манифест, но проект пришлось закрыть после третьего номера: никто не хотел ни сотрудничать с неизвестным журналом и его неизвестными учредителями, ни читать его. В историю «Сириус» вошел благодаря тому, что в нем дебютировала Анна Ахматова.

Пройдет еще несколько лет, прежде чем фигура Гумилева станет достаточно весомой, чтобы притягивать к себе талантливых людей, и тогда появится знаменитый «Цех поэтов». А пока наш герой, издав в Париже второй сборник, «Романтические цветы» (1908), отправился в путешествие на Восток.

По следам Рембо

Внешность Гумилева была столь далека от стандартов мужественности, что никто из современников не удивился бы, если бы он так и остался «кабинетным поэтом», знавшим Африку лишь по книгам Генри Стэнли, а жирафов – по зоопарку. Но Гумилев превратил свою жизнь в доказательство превосходства крепкого духа над немощной плотью.

Начав в 1907 году с ознакомительных поездок по Леванту (территории нынешних Сирии, Ливана и Израиля) и посетив Египет, куда он добирался через Турцию и Грецию в 1908-м, Гумилев затем провел две серьезные научно-исследовательские экспедиции в Абиссинию (сегодняшние Эфиопия и Джибути).

В детстве на Гумилева сильное впечатление произвели отчеты о путешествиях по Эфиопии Александра Булатовича – неординарной личности, русского офицера, в начале ХХ века, после всех своих походов, принявшего на Афоне монашество с именем Антоний и ставшего лидером так называемого «имяславского движения». Поэт решил повторить некоторые маршруты Булатовича.

Во время первой экспедиции 1909 года Гумилев установил дружеские отношения с эфиопским императором Менеликом II. Любопытно, что в молодости император знавал еще одного известного европейского поэта Артюра Рембо, промышлявшего в Африке торговлей кофе, слоновой костью и оружием. Гумилев был далек от коммерческих интересов, поэтому его отношения с Менеликом II были бескорыстными и теплыми.

«Я совсем утешен и чувствую себя прекрасно», – сообщал Гумилев в письме поэту Вячеславу Иванову. В Эфиопии он доказал себе, что он отважный путешественник, хороший охотник, в общем, встал вровень с теми героями, о которых читал в детстве.

Золотая дверь

Первая самодеятельная экспедиция привлекла внимание Императорской Санкт-Петербургской академии наук, и вторая, в 1913 году, проходила уже при ее содействии и была подготовлена более основательно. Из Египта поэт-исследователь со своей командой попал в Джибути, оттуда в Харэр, где познакомился с местным губернатором, будущим императором Эфиопии Хайле Селассие I, которого регги-певец Боб Марли, равно как и другие адепты зародившейся на Ямайке религии растафарианства, впоследствии объявили воплощением Бога на земле. Гумилев подарил будущему «божеству» ящик вермута.

Узнав, что почитаемая мусульманами Африки пещерная гробница святого Шейха Хуссейна служит определителем грешников – зайдя в нее, они застревают в самом узком ее месте и погибают от голода, так как все чураются протянуть им руку помощи, – дерзкий поэт решил проверить себя. Испытание он прошел и, как писал позже, «с усмешкой подумал: «Значит, не грешник. Значит, святой».

Из экспедиции Гумилев привез массу материала, который передал в Кунсткамеру (петербургский Музей антропологии и географии). Гумилев явно рассчитывал, что его африканские приключения вызовут большой интерес в обществе, и был несколько удручен, не получив желаемой реакции. «Мне досадно за Африку, – сетовал он в письме поэту Михаилу Лозинскому. – Когда полтора года тому назад я вернулся из страны Галла (так называли тогда кушитские народы Восточной Африки. – «Профиль»), никто не имел терпенья выслушать мои впечатленья и приключенья до конца».

«Путешествия были вообще превыше всего и лекарством от всех недугов», – вспоминала Ахматова и затем добавляла нечто особенное: «Сколько раз он говорил мне о той «золотой двери», которая должна открываться перед ним где-то в недрах его блужданий». Золотая дверь означала обретение некоей тайны жизни. Одной из целей гумилевских странствий было найти ее.

По словам Ахматовой, вернувшись из второй экспедиции, Гумилев поведал ей, что золотой двери нет. Он не потерял интереса к экзотическим странам, но уже не воспринимал их как места, где спрятаны духовные сокровища. Внимание поэта переключается на Россию: не здесь ли находится то, что он ищет? И в считаные месяцы он превратился в большого патриота.

Партия Аполлона

Несмотря на это превращение, Гумилев поехал бы в Африку еще и еще, но началась Первая мировая война. К тому времени он стал уже известным литератором – его взлет начался после возвращения из первой эфиопской экспедиции. Познакомившись с поэтом и философом Вячеславом Ивановым, он начал посещать «Башню», то есть устраиваемые в его доме литературные собрания, а также вести поэтическую рубрику в связанном с Ивановым журнале «Аполлон».

Отходя все дальше от символизма, который исповедовали Иванов, Брюсов и компания, Гумилев в один прекрасный день объявил о создании нового течения в поэзии – акмеизма. Название, образованное от греческого слова «акме», обозначающего расцвет, высшую степень цветения, намекало на то, что Гумилев предлагает читателю лучшее, на что способно стихотворное искусство.

Принципами акмеизма были ясность и точность слова, конкретность образов, отказ от свойственной символистам запутанности и туманности. Гумилев признавал мистику, но считал высокие материи в принципе невыразимыми. «Всегда помнить о непознаваемом, но не оскорблять своей мысли о нем более или менее вероятными догадками – вот принцип акмеизма», – писал он.

Гумилев ставил под сомнение ходульные представления о поэте как о человеке, творящем по ночам и витающем в эмпиреях. «Ночью надо спать, а днем работать», – с усмешкой говорил он.

Согласно получившей широкое распространение концепции Ницше, в искусстве можно выделить два начала: аполлоническое (солнце, разум, порядок, трезвость) и дионисийское (ночь, экстаз, хаос, опьянение). Поэзия часто более тяготеет ко второму, нежели к первому, или мечется между ними. Для Гумилева же существовало только разумное начало, а все темное, дионисийское он гнал от себя прочь.

Дуэль на Черной речке

Плацдармом акмеизма стало основанное Гумилевым сообщество «Цех поэтов», куда вошли Анна Ахматова, Осип Мандельштам, Владимир Нарбут, Сергей Городецкий и другие молодые авторы. Гумилев считал себя командиром, которому должны подчиняться беспрекословно. Писательнице Нине Берберовой он заявил: «Я сделал Ахматову, я сделал Мандельштама. Теперь я делаю Оцупа. Я могу, если захочу, сделать вас. Если будете делать то, что я вам буду приказывать, из вас может выйти поэт».

Завороженный степью: 110 лет Льву Гумилеву, евразийцу и пассионарию

Многолетняя история ухаживания за Ахматовой закончилась свадьбой весной 1910-го. Спустя полтора года у них родился сын Лев, впоследствии знаменитый ученый, автор книг об этногенезе и теории пассионарности.

За полгода до свадьбы Гумилева угораздило стреляться на дуэли из-за другой женщины. Причем стреляться со своим другом, поэтом и художником Максимилианом Волошиным. Страсти разгорелись из-за поэтессы Елизаветы Дмитриевой, печатавшейся под псевдонимом Черубина де Габриак. Приятели повздорили и устроили поединок в самых печальных поэтических традициях – на Черной речке, из гладкоствольных пистолетов пушкинского времени. Оружие Волошина дало осечку, а Гумилев выстрелил в воздух. Никто не пострадал, но друзья рассорились на всю жизнь.

«Идол металлический»

Гумилев был из тех, кому надо постоянно самоутверждаться, постоянно с кем-то соревноваться, кого-то превосходить. «Не знаю, доброй или злой была фея, положившая в колыбель Гумилева свой подарок – самолюбие», – говорил поэт Георгий Иванов.

Гумилев должен был быть всегда на коне, удивлять, восхищать. И у него действительно получалось восхищать многих – в первую очередь дам. У Гумилева был особый «донжуанский период» в конце войны, когда он рисковал запутаться в своих многочисленных романах.

Женщины с сильным характером, кажется, относились к нему с некоторой иронией. Ахматова, очень уважая в Гумилеве поэта, в быту воспринимала его скорее как большого ребенка. На красавицу Берберову гумилевская самонадеянность тоже не произвела впечатления. «В Гумилеве не было юмора, он всех вообще и себя самого принимал всерьез, и мне он мгновениями казался консервативным пожилым господином, который, вероятно, до сих пор иногда надевает фрак и цилиндр», – вспоминала она.

Из-за своего задиристого характера Гумилев расплевался со многими литераторами, поэтому в мемуарах представителей Серебряного века он редко фигурирует в выгодном свете. Над ним было приятно подтрунивать, и часто не по-доброму. Но даже автор самых теплых воспоминаний о Гумилеве, его ученица поэтесса Ирина Одоевцева не смогла покривить душой, описывая первое впечатление от знакомства с ним: «Острое разочарование – Гумилев первый поэт, первый живой поэт, которого и вижу, и слышу, и до чего же он непохож на поэта!.. Трудно представить себе более некрасивого, более особенного человека. Все в нем особенное и особенно некрасивое. Продолговатая, словно вытянутая вверх голова с непомерно высоким плоским лбом. Волосы, стриженные под машинку, неопределенного цвета. Жидкие, будто молью траченные брови. Под тяжелыми веками совершенно плоские глаза... Пепельно-серый цвет лица. Узкие бледные губы. Улыбается он тоже совсем особенно. В улыбке его что-то жалкое и в то же время лукавое. Что-то азиатское. От «идола металлического», с которым он сравнивал себя в стихах».

Несмотря на такой набор незавидных характеристик, Гумилев умел воздействовать на людей. И прежде всего своими великолепными стихами. Вдобавок его всегда надежно защищала броня самоуверенности. Пусть для кого-то он был ребенком или позером; для себя он всегда оставался конкистадором, рыцарем, поэтом-воином, русским Киплингом, русским Д’Аннунцио, мастером, научившим Ахматову и Мандельштама писать стихи.

Отвечая на упреки в консерватизме и иронию в свой адрес, Гумилев так обозначил свое кредо: «Я вежлив с жизнью современною,/ Но между нами есть преграда,/ Все, что смешит ее, надменную,/ Моя единая отрада./ Победа, слава, подвиг – бледные/ Слова, затерянные ныне,/ Гремят в душе, как громы медные,/ Как голос Господа в пустыне».

Здравствуй, оружие

«Я буду говорить откровенно: в жизни пока у меня три заслуги – мои стихи, мои путешествия и эта война», – говорил Гумилев Михаилу Лозинскому в 1915-м.

Многих удивила готовность, с которой лидер акмеистов отправился на фронт Первой мировой. За семь лет до того, в 21 год, его освободили от воинской повинности из-за сильного астигматизма, а теперь он сделал всё возможное, чтобы скрыть этот дефект, и в сентябре 1914-го был зачислен в Уланский Её Величества лейб-гвардии полк.

Фокстрот над бездной: 140 лет со дня рождения Андрея Белого

На фронт Гумилева влекли не только патриотизм и «рыцарский долг» человека, считавшего себя рожденным для подвигов. Война позволяла отвлечься от кризиса, наметившегося и в содружестве акмеистов, и в браке с Ахматовой. В 1913 году у поэта родился второй сын, Орест, но не от супруги, а от актрисы труппы Мейерхольда Ольги Высотской. Правда, Гумилев так и не узнал о его существовании.

После эфиопских приключений светская жизнь в Петербурге казалась пустой и бессмысленной. Гумилев без раздумий променял ее на военный быт, с удовлетворением отмечая, что его поступок стал предметом бурных обсуждений в столице.

Он воевал в Восточной Пруссии, в Польше, на Волыни. Получил два Георгиевских креста – 4-й и 3-й степени. Газета «Биржевые ведомости» публиковала его «Записки кавалериста», а сочиненные между боями стихи он издал в 1916 году в сборнике «Колчан».

После Февральской революции 1917 года Гумилев вернулся в Петроград, но в конце весны отправился в Париж, чтобы присоединиться к русскому экспедиционному корпусу. Революционное бурление его не заинтересовало, а вот возможность из Парижа попасть в любимую Африку – очень даже.

Но в Африку он не попал и, проведя в Париже год без особых подвигов и приключений (если не считать таковыми участие в подавлении мятежа среди уставших от войны русских солдат), весной 1918-го вернулся в Петроград.

Почти сразу он развелся с Ахматовой и женился на Анне Энгельгардт, дочери известного историка и писателя Николая Энгельгардта. По приглашению Максима Горького он возглавил французский отдел только что основанного издательства «Всемирная литература», в голодные послереволюционные годы кормившего многих известных литераторов.

«Илиада» и тюрьма

В отношении советской власти Гумилев, до революции выглядевший совершенно аполитичным человеком, выбрал демонстративно-презрительную форму поведения. В те времена его коллеги либо поддерживали большевиков (кто искренне, а кто не очень), либо помалкивали о своей антипатии. Гумилев же открыто – даже когда его не спрашивали – заявлял, что он монархист и Ленина с компанией терпеть не может. Идя по улице, он останавливался у каждой церкви и медленно истово крестился.

При этом творчество Гумилева этих лет было чуждо политике и вообще событиям современности. Он глубоко изучал восточную поэзию, в частности, малайскую, переводил Бодлера, Саути и других западных поэтов, а в 1919-м представил свой перевод древнешумерского «Эпоса о Гильгамеше». «Шатер», сборник его собственных стихотворений, выпущенный в 1921 году, был проникнут африканскими мотивами. Предполагалось, что «Шатер» положит начало большому проекту «География в стихах»: поэт и путешественник Гумилев собирался описать в стихотворной форме все континенты и крупные страны планеты. Но этим планам не суждено было осуществиться.

В последний год жизни Гумилев вел занятия в студии «Звучащая раковина», где наставлял и поучал молодых литераторов. В августе 1921-го, когда Гумилев уже находился под арестом, вышел его последний сборник стихов «Огненный столп», который часто называют вершиной его творчества. Далее могло бы последовать нечто еще более впечатляющее – многие знавшие Гумилева свидетельствуют, что в тот период он переживал творческий подъем, но арест и расстрел оборвали его.

Томящийся дух: 140 лет Саше Черному, поэту смешному и страшному

«Был не жаркий, только теплый, только солнечный август 1921 года. Гумилев вернулся в Петербург из путешествия по югу России, – вспоминал Георгий Иванов. – Он ходил по городу загорелый, поздоровевший и очень довольный. В его жизни – он говорил – наступила счастливая полоса». 2 августа, беседуя с поэтом Владиславом Ходасевичем, Гумилев сказал, что рассчитывает дожить до 90 лет. На следующий день он был арестован чекистами, а через три недели расстрелян вместе с шестью десятками обвиненных в участии в «Петроградской боевой организации Таганцева». В основном это были ученые и литераторы, которые якобы готовили контрреволюционный переворот. Гумилеву было 35.

Спустя 70 лет выяснилось, что дело было сфабрикованным, а поспешность и жестокость, с которыми производились аресты и казни, имели целью запугать интеллигенцию, якобы пропитанную контрреволюционными настроениями. После Кронштадтского восстания весной 1921 года Дзержинский и другие большевики, опасаясь потерять власть, начали всячески выискивать врагов.

Гумилев, видимо, быстро понял, что пощады ждать бессмысленно, и спокойно принял свою участь. Он ощущал себя героем эпоса и в тюрьму взял с собой «Илиаду». За него заступались руководители петроградских отделений Всероссийских союзов писателей и поэтов, но безуспешно. Место его захоронения до сих пор неизвестно. В сентябре 1991 года постановлением Верховного суда СССР поэт был посмертно реабилитирован.

Мерцание в вечности

Повышенное внимание советской власти испытали на себе и оба сына Гумилева: Лев и Орест были репрессированы и провели годы в лагерях. Стихи Гумилева не издавались до 1986-го, послаблений не случилось даже в хрущевскую оттепель, когда было опубликовано многое из прежде сокрытого. Но эти стихи все равно продолжали жить – в самиздате и тамиздате, в памяти тех, кто любил поэзию.

Когда первая за 65 лет подборка гумилевских произведений появилась в «Огоньке» к 100-летию со дня рождения поэта, в редакцию полетели разгневанные письма от старых коммунистов, на удивление хорошо помнивших, за что был расстрелян Гумилев. Но наступали новые времена, и в год официальной реабилитации в России вышли сразу два собрания его сочинений: переиздание четырехтомника, выпущенного в 1960-х в США, и первый советский трехтомник.

«Элегантный Николай Степанович сдержанно мерцает в вечности», – писал Эдуард Лимонов в эссе о поэте. Как человек, хорошо чувствовавший Гумилева, потому что сам был носителем беспокойного духа непременного самоутверждения, Лимонов считал, что автор «Пути конквистадоров» «разительно отличается от других русских поэтов»: он исповедовал поэзию стоицизма, тогда как у других «слезы и сопли». Насчет «соплей» Лимонов переборщил, но собранный, четкий и воинственный Гумилев действительно шел своим особым путем, и путь этот пролегал больше по абиссинским равнинам и дорогам войны, чем по прокуренным литературным салонам.