Какое впечатление Россия произвела на посетивших ее писателей и музыкантов

Сколько бы ни превозносился русский человек над заграницей, но стоит только появиться иностранному гостю, как он готов расшибиться в лепешку, чтобы принять его на самом высоком уровне. В отличие от жителей стран, живущих за счет туризма, нашему человеку от иностранца выгода не нужна. Ему нужен взгляд со стороны, оценка увиденного, не обязательно лестная. Тем интереснее, когда посмотреть на нашу жизнь приезжают не просто туристы, а люди известные, способные внятно изложить свои впечатления в путевом очерке, книге или интервью.

Ее звали Телега

До определенного времени иностранными гостями в России были в основном дипломаты, но в середине XIX века ее начали открывать для себя и люди искусства. Среди них маркиз Астольф де Кюстин, описавший свое путешествие в критической книге «Россия в 1839 году» (за которую поэт Жуковский назвал его, и не то чтобы безосновательно, «собакой»), и Оноре де Бальзак, регулярно приезжавший в Петербург и Киев, так как его женой была русская подданная польская помещица Эвелина Ганская.

А в 1858 году нашу страну посетили почти одновременно сразу два видных французских литератора – Александр Дюма-отец и Теофиль Готье.

Дюма давно стремился увидеть своими глазами русскую жизнь, которую много лет изучал заочно, ведь действие одного из первых его романов «Учитель фехтования» происходило в Петербурге в среде декабристов. Но именно из-за этой «крамольной» книги император Николай I лично запретил ему въезд в Россию.

Прошли годы, и, познакомившись с гостившим в Париже графом Григорием Кушелевым-Безбородко, писатель узнал от него, что сменивший Николая на троне царь Александр II намного либеральнее отца и, скорее всего, теперь проблем с въездом в Россию для Дюма не будет. Тем более что к тому времени он прославился на весь мир романами «Три мушкетера» и «Граф Монте-Кристо». Кушелев-Безбородко обещал покровительствовать французу во время его путешествия, а Дюма попросил показать ему не красивый столичный фасад, а неприукрашенную действительность.

В результате он провел в России девять месяцев начиная с июля 1858 года и за это время успел объехать огромные территории: от Санкт-Петербурга, Карелии и Валаама на севере до Астрахани, прикаспийских степей, Дагестана, Тифлиса и Баку на юге. Путешествуя по Волге, писатель осмотрел Кострому, Нижний Новгород, Казань и другие города.

Дюма был гедонистом, человеком больших аппетитов во всем – и в еде, и в труде. Перемещаясь по России, он слал в Париж корреспонденцию, которой потом хватило на четыре тома «Путевых впечатлений» (также известных как «Из Парижа в Астрахань») и три тома «Кавказа». Более того, в России Дюма при помощи своих двуязычных друзей успел перевести на французский массу русской литературы – от стихов Лермонтова и Некрасова до романа Лажечникова «Ледяной дом». Если учесть, что для своих очерков он еще и проводил научные изыскания, например, по истории Кавказа, то можно сказать, что Дюма вкалывал за троих.

При этом у нас о его вояже принято вспоминать с иронией, как о похождениях эдакого суетливого верхогляда, пролетевшего по стране, не вдаваясь в подробности и воспроизводя стереотипы. Над Дюма смеялись Салтыков-Щедрин и Достоевский, его заметки окрестили развесистой клюквой, так как якобы у Дюма где-то написано, что он отдыхал под этой самой развесистой клюквой. На самом деле такой фразы в его очерках нет, хотя есть много другого смешного, например, упоминаются женщины по имени Телятина и Телега.

Однако помимо ляпов русские книги Дюма содержат массу интересной информации, не говоря о том, что читаются они увлекательно, как авантюрный роман. Российская полиция вела за писателем тайное наблюдение, и, если сравнивать донесения жандармов и то, как те же самые события описывал Дюма, можно убедиться, что он был на удивление точен.

«Русские – восточные люди»

Готье прибыл в Россию на несколько месяцев позже Дюма, и русские газеты сразу стали сравнивать поведение двух гостей не в пользу автора «Трех мушкетеров». «Оба они французы, оба писатели, оба, приехав к нам, не знали ни России, ни русских, оба пишут и о русских, и о России, а какая огромная между ними разница! Один нашумел, накричал, написал о нас чуть не целые тома, в которых исказил нашу историю, осмеял гостеприимство, наговорил на нас с три короба самых невероятных небылиц; другой приехал без шума, живет скромно, знакомится с нами исподволь и пишет только о том, что успел изучить основательно», – сообщали «Санкт-Петербургские ведомости» в январе 1859-го.

Готье был известен не только как поэт-романтик, автор историко-приключенческих романов и путешественник, но и как художественный критик. И симпатии к нему российской прессы отчасти были обусловлены тем, что помимо путевых заметок он должен был написать очерки о русском искусстве для французской публики, а этот проект курировал сам Александр II.

"Горек хлеб чужбины": изгнанники, которыми гордится мировая культура

Сначала Готье пожил в Петербурге и Москве, посещая музеи и приглядываясь к образу жизни русских людей, а через пару лет вернулся, чтобы пройти на пароходе по Волге. Таким образом его книга о России, вышедшая в 1867 году, состоит из двух частей: зимней (столичные города) и летней (Волга).

В отличие от Дюма, Готье избавил свои очерки от исторических и политических экскурсов. Внимательный и благожелательный наблюдатель, он детально фиксировал увиденное без всякой претензии на эпохальность и гигантоманию. Дюма европоцентричен, все особенности русского быта для него странная экзотика. Готье же старается смотреть на них как созерцатель, не спеша давать оценку с точки зрения «цивилизованного парижанина», хотя и для него «русские – восточные люди».

Кстати, Дюма пришлось испытать на своей шкуре прелести «европоцентризма»: по дороге домой его обхамили соотечественники, приняв за русского.

Из сегодняшнего дня необычным выглядит отмеченное обоими французами пренебрежение русских к «культуре сна». «Даже в высших слоях общества не стремятся к утонченности спального места, – сетовал Готье. – Они спят там, где находятся, повсюду, как турки, часто в шубах, на широких диванах, обтянутых зеленой кожей, которые встречаются в каждом углу. Мысль сделать из спальной комнаты нечто вроде святилища не приходит им в голову». Смешно, но Готье объяснял это «древней привычкой к кочевью».

Алиса в городах

В 1865 году в Лондоне вышла книга «Алиса в Стране чудес», которую, спрятавшись под псевдонимом Льюис Кэрролл, написал математик и дьякон англиканской церкви Чарльз Доджсон. Книга имела успех, но Доджсон не изменил своего скромного образа жизни, продолжая преподавать в Оксфорде, заниматься наукой и фотографией. А в 1867-м он отправился в путешествие по России, но не как писатель, а как духовное лицо и компаньон священника Генри Парри Лиддона, ехавшего в нашу страну с важной миссией укрепления связей между Англиканской и Русской православной церквями. Англичане должны были принять участие в торжествах по случаю 50-летия пастырского служения митрополита Филарета (Дроздова), возглавлявшего русскую церковь, и передать ему письмо от епископа Оксфордского Сэмюэла Уилберфорса.

Во время путешествия Доджсон–Кэрролл вел дневник, но, в отличие от Дюма и Готье, эти записи не были рассчитаны на публикацию (и увидели свет лишь в 1999 году). Кроме того, французских писателей у нас принимали с почетом, а Кэрролла в России в то время еще никто не знал, он держал себя тихо и незаметно, как подобает джентльмену. Эти два обстоятельства избавляли заметки писателя от малейшего налета парадности.

Вслед за Белым Кроликом: 160 лет "Алисе в Стране чудес"

Кэрролл интересовался православием и был сторонником сближения церквей. Тон его дневника уважительно-заинтересованный. Его впечатлили архитектурный размах Петербурга, его широкие по сравнению с лондонскими улицы. Москва показалась ему волшебным городом с башнями, «выходящими друг из друга наподобие раздвинутого телескопа», то есть колокольнями. Его восхищали церковные службы, так не похожие на англиканские.

Наблюдал Кэрролл и мирскую жизнь: с товарищем они побывали на шумной Макарьевской ярмарке. Большой театрал, он смотрел спектакли не только в российской столице, но и в Нижнем Новгороде и хвалил русских актеров за то, что они, в отличие от англичан, внимательно следят за игрой партнеров и не оглядываются поминутно на зал, ожидая, как публика отреагирует на их реплики.

Писатель с товарищем искали встречи со Львом Толстым, но самого его не застали и имели беседу с его секретарем.

Кэрролл пытался вслушаться в русские слова и имена, записывая их так, как услышал, пользовался англо-русским разговорником. В этом плане он был более внимательным туристом, чем Дюма. Встреченный им в дороге земляк-англичанин записал автору «Алисы» в блокнот особо странное русское слово «защищающихся». Оно показалось Кэрроллу «устрашающим», что не удивит, если увидеть его английскую транскрипцию: zashtsheeshtschayjushtsheekhsya.

Не стоит думать, что он был туристом в розовых очках. На страницах путевого дневника можно встретить и такое наблюдение: «Русский крестьянин, с его мягким, тонким, часто благородным лицом, более напоминает мне покорное животное, давно привыкшее молча сносить грубость и несправедливость, чем человека, способного и готового постоять за себя».

Как и Готье, Кэрролл ехал обратно через Пруссию и на страницах дневника невольно вступил в дискуссию с французским писателем. «Свирепый, грубоватый на вид русский солдат сменился более мягким и вежливым прусским», – замечал автор «Алисы». Готье же в подобной ситуации видел иное: «Задумчивые, отрешенные, мягкие лица русских сменились строгими, металлически резкими, надутыми лицами пруссаков. Совершенно другая раса».

Путешествие на край

Превращение Российской империи в Страну Советов вызвало такую волну паломничества иностранных литераторов и журналистов, какой наши края не знали прежде. Да и не случалось прежде такого, чтобы гигантское государство за считаные дни радикально меняло свой строй и идеологию. Начиная с американца Джона Рида, автора «Десяти дней, которые потрясли мир» (1919), в Россию устремились десятки «политических туристов», маститых и не очень.

Одним из первых и самых маститых был англичанин Герберт Уэллс, знаменитый фантаст, автор «Войны миров», «Человека-невидимки», «Машины времени». Писатель уже бывал в России в начале 1914 года, застав последний год русского благополучия, поэтому ему было с чем сравнить, когда он вернулся в 1920-м, на этот раз по приглашению Максима Горького. Написанная по итогам поездки книга «Россия во мгле» показывает страну в разрухе и голоде, но Уэллс планомерно клонит к тому, что все образуется и мир еще увидит торжество советского прогресса. На оптимизм фантаста повлияли опека Горького и личное общение с Лениным.

Позже Уэллс закрепил связь с советской Россией романом с Марией Будберг, бывшей любовницей Горького и, как предполагают, тройным агентом ОГПУ, немецкой и британской разведок. Неудивительно, что писатель приехал в нашу страну и в третий раз, в 1934 году, чтобы полюбоваться на советский прогресс и побеседовать со Сталиным.

Желая создать себе хорошее реноме, а также прорекламировать коммунистическую революцию в других странах, советское государство на первых порах охотно принимало зарубежных знаменитостей. В 1927-м по приглашению правительства Теодор Драйзер провел в СССР два с половиной месяца и написал книгу «Драйзер смотрит на Россию». Гостем он оказался непокладистым: отклонил предоставленного большевиками переводчика и нанял своего, постоянно ломал официальную программу пребывания, желая увидеть не показуху, а реальную жизнь. В результате драйзеровскую книгу об СССР в самом СССР публиковать отказались: автор называл советский строй тиранией, упоминал вездесущий контроль ГПУ, чудовищную бюрократию, бедность крестьян. И это при том, что в целом Драйзер скорее «за Советы», чем против.

В 1930-х годах найти иностранного гостя, который с восторгом описал бы советский быт, оказалось еще сложнее. Сильным ударом по репутации государства стала книга влиятельного французского писателя Андре Жида «Возвращение из СССР» (1936). Отправившись в страну большевиков с самыми радужными ожиданиями, Жид столкнулся с реальностью в виде культа личности Сталина и тоталитаризма, о чем и написал в книге.

Пытаясь спасти положение, большевики позвали в гости немецкого писателя-антифашиста Лиона Фейхтвангера, и тот полностью оправдал возложенные на него задачи: книга «Москва. 1937» выглядела панегириком сталинскому режиму. Но ее слишком явный пропагандистский тон, пришедшийся по душе советским чиновникам, вызывал у западного читателя ироническую усмешку.

На фоне всех этих громких визитов на государственном уровне приезд в СССР еще одного французского классика ХХ века, Луи-Фердинанда Селина, был почти незаметным, но тоже имел свои последствия. Селин приезжал в 1936 году без всякой помпы, как частное лицо, с прозаической целью забрать гонорар за первое советское издание его нашумевшего романа «Путешествие на край ночи». Донельзя язвительное описание злоключений героя этого романа в Европе, Африке и Америке создало у советской власти представление, что Селин – критик буржуазии и, значит, друг пролетариата. Но оказалось, что селиновская язвительность не разбирает капиталистов и коммунистов: пожив несколько дней в Ленинграде, писатель вернулся во Францию и изложил свои впечатления в памфлете Mea culpa, после которого издание его книг в СССР прекратилось. Как и Жид, Селин писал о своем разочаровании в советском коммунизме и делал вывод, что никакой новый социальный строй не способен изменить низменную природу человека, склонную к рабской покорности и унижению себе подобных.

«Отдыхайте, товарищ Хемингуэй»

Классик американской литературы Джон Стейнбек в СССР побывал трижды. Его не увлекал марксизм, как это нередко случалось с западными интеллектуалами, но и капиталистическую идеологию писатель не жаловал. Герои его самых известных книг «О мышах и людях», «Гроздья гнева», «Консервный ряд» – рабочие, фермеры, простые трудяги, вынужденные бороться за выживание. Поэтому ему хотелось посмотреть, как в такой огромной стране, как СССР, можно обойтись без «власти чистогана».

Его первый визит в 1937 году был чисто светским, писатель с женой заглянули в Москву в ходе турпоездки по Европе. В историю же вошло второе и главное путешествие 10 лет спустя, уже в качестве репортера и исследователя. Со Стейнбеком ехал Роберт Капа, фотограф, прославившийся своими военными снимками.

Поездка пришлась на самое начало холодной войны и во многом была вызвана нараставшей тревогой американского общества, пытавшегося понять, чего ему ожидать от мистера Сталина и сделал ли тот уже свою атомную бомбу. Думая об этом, Стейнбек осознал, что его соотечественники практически ничего не знают о том, как живут советские люди. Его писательская карьера буксовала, и Стейнбек понял, что, если у него получится написать документальную книгу об СССР, она станет сенсацией.

Так 31 июля 1947 года американские писатель и фотограф оказались в Москве. Естественно, никто не дал им просто так разгуливать по стране, в которой послевоенная эйфория сменялась новой волной репрессий, и поездка американцев тщательно курировалась «соответствующими органами». Тем не менее наблюдательному и остроумному Стейнбеку все-таки удалось увидеть советскую жизнь не только в официальной версии. Появилась даже легенда, согласно которой литератор однажды смог удрать от советских кураторов и «войти в непредусмотренный контакт с простым населением», а именно: с выпивохами у винного магазина. Через пару часов автор «Консервного ряда» уже мирно дремал на бульварной лавочке. Его разбудил милиционер, но Стейнбеку якобы удалось как-то объяснить, кто он такой. Поскольку милиционер читал газеты и знал о том, что в Москву приехал американский писатель, он вошел в положение и, взяв под козырек, отчеканил: «Продолжайте отдыхать, товарищ Хемингуэй!»

В своем «Русском дневнике» Стейнбек с юмором описывает все, что ему удалось изучить, – от бытовых мелочей и застолий (национальная еда, впрочем, чрезвычайно интересовала всех упоминаемых нами путешественников) до повадок и ритуалов советских чиновников. Помимо столицы литератора возили в Сталинград, Грузию и на Украину. Полтора десятилетия спустя, в 1963 году, во времена хрущевской оттепели, Стейнбек снова посетил СССР, на этот раз по приглашению Союза писателей как свежий лауреат Нобелевской премии по литературе.

Первомай для марсианина

Британский музыкант Дэвид Боуи выступал в России всего один раз, в 1996 году, и остался крайне недоволен этим опытом. Заполненная скучавшими толстосумами VIP-ложа с ресторанными столиками перед сценой Кремлевского дворца вывела его из себя, и Боуи зарекся приезжать в Россию. Это тем обиднее, что его очень интересовала наша страна и он первым из западных рок-звезд посетил ее в 1970-х как обычный путешественник, причем дважды.

Первый раз это случилось в 1973 году, на пике международного успеха пластинки The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders from Mars. Завершив турне по Японии, Боуи выказал желание добираться до родного Лондона поездом, сославшись на внезапный приступ аэрофобии. Но аэрофобия была скорее предлогом посмотреть загадочную страну СССР, проехав по ней в транссибирском экспрессе. Тогдашняя жена артиста Анджела считала этот поступок настоящим подвигом, так как в годы холодной войны ничего, кроме страшилок, жители Запада о Советском Союзе не слышали.

Компанию Боуи составил его старый школьный приятель танцор и певец Джеффри Маккормак. С ними также ехали журналист Роберт Мьюзел и фотограф Лии Блэк Чайлдерс, чьей обязанностью было вести хронику путешествия.

Владивосток в советское время был закрытым для иностранцев городом, поэтому сначала на теплоходе «Феликс Дзержинский» рок-музыканты дошли до Находки (Дэвид дал на борту небольшой концерт), а оттуда до Хабаровска, где и сели в поезд. Ехали в купейном вагоне для иностранцев под опекой специально обученных проводниц. Иногда англичане попадали в острые ситуации, например, когда Боуи, вдохновленный индустриальными пейзажами Челябинска, устроил на улице импровизированную фотосессию, и его, приняв за шпиона, чуть было не повязали милиция и «товарищи в штатском». В другой раз криминального вида бугаям в вагоне-ресторане очень не понравился марсианский образ Боуи: безбровый гуманоид с рыжей шевелюрой. Обед пришлось перенести в купе.

В целом поездка прошла без происшествий и оставила у Боуи самые приятные воспоминания. Особенно его поразили бескрайние просторы Сибири. «Я словно перенесся в пространство без времени», – рассказывал он. Маккормак вспоминает, что его друг очень полюбил кефир («русский йогурт») и пил его литрами.

Все участники путешествия отмечали дружелюбие и открытость советских людей. Им удалось даже крепко выпить в компании военнослужащих. «Чем больше мы пили, тем лучше понимали друг друга», – констатировал Маккормак.

75 лет Игги Попу – певцу, умеющему доводить публику до бешенства

В Москве, перед тем как продолжить путь на поезде через Европу, Боуи провел три дня. Больше всего его впечатлила первомайская демонстрация. Через три года он снова объявился в столице СССР, на этот раз в компании с Игги Попом, которого он тогда опекал. Поездка пришлась как раз на день рождения Попа 21 апреля, но Первомая друзья дожидаться не стали и отбыли в Хельсинки.

Тем временем финны, перепутав планируемую дату приезда, ожидали Боуи на день раньше и, когда рок-звезда не появилась, подняли панику. Мир облетела новость: «Дэвид Боуи пропал в России». Кстати, если западная пресса довольно активно освещала путешествия Боуи за железный занавес, то советская не сочла нужным поделиться с читателем информацией об этих, как ни крути, неординарных событиях.

Что касается Игги Попа, то он впоследствии приезжал в нашу страну не раз и, вспоминая о своем первом визите, говорил: «Особенно мне запомнилось нечто, чего я больше нигде не встречал. Это называется черный хлеб».

Американская мечта в Ленинграде

Бывало и так, что сама поездка в Россию превращала обычного туриста в знаменитость. Это случай Джоанны Стингрей, американской певицы и культуртрегера.

Весной 1984 года 23-летняя американка Джоанна Филдс отправилась в турпоездку по СССР за компанию со своей младшей сестрой Джуди. Целью было немного развеяться и встряхнуться – уж слишком благополучной и предсказуемой была ее жизнь в родном Лос-Анджелесе, а заодно немного насолить отцу, ярому антисоветчику, автору пропагандистского фильма «Правда о коммунизме». По возвращении она намеревалась вернуться к своей поп-музыкальной карьере, которую начала годом раньше.

Но всё удивительным образом изменилось после знакомства с участниками полуподпольной тогда советской группы «Аквариум» Борисом Гребенщиковым* и Севой Гаккелем. Их контакты Джоанне дал один русский эмигрант, бывший ленинградец, узнав, что она тоже занимается музыкой.

Отправляясь на встречу (для этого пришлось прибегнуть к уловкам, потому что за перемещениями интуристов в Ленинграде зорко следили), Джоанна рассчитывала столкнуться с милой туземной экзотикой и была потрясена, услышав музыку «Аквариума». Харизма Гребенщикова* тоже сыграла свою роль, и Джоанна из самоуверенной американки быстро превратилась в страстную поклонницу русского рока.

Советская действительность сперва казалась Джоанне серой и мрачной, но русские рокеры познакомили ее с настоящей жизнью, и речь даже не столько о концертах групп Ленинградского рок-клуба, сколько о душевных посиделках, которые почти каждый вечер проходили на кухне той или иной питерской квартиры. И эта искренняя, теплая и духовно напряженная жизнь очаровала молодую американку.

Главной пропагандистке русского рока в США исполнилось 60 лет

«В большинстве аспектов жизнь в России тяжелее. Но, несмотря на это, русские казались мне более свободными», – объясняла она, имея в виду, что советские люди не знали кредитной кабалы и не тратили все силы на поддержание материального благополучия, как американцы. Джоанна, которая вскоре взяла себе псевдоним Стингрей, буквально заболела Россией и стала всячески помогать советским музыкантам.

Ей повезло, что она застала самые яркие годы подпольного советского рока, а вскоре после ее первого визита началась горбачевская перестройка, упростившая отношения СССР с Западом. Главным детищем Стингрей стал сборник «Красная волна» (1986), в который вошли песни советских групп. Чтобы укрепить свой статус, Джоанна вышла замуж за гитариста «Кино» Юрия Каспаряна.

Увы, уже через два-три года гревшей ее душу сказке о рок-н-ролльном братстве и о бедной, но красивой жизни русских музыкантов пришел конец. Обретя долгожданную свободу, музыканты ринулись зарабатывать деньги, совсем как в Америке. В мемуарах Стингрей пишет, как в погоне за ускользающей мечтой она переселилась из Ленинграда в Москву, где люди вроде Гарика Сукачева еще продолжали вести ту жизнь, которая была ей дорога. Стингрей так срослась с Россией, что жила здесь до середины 1990-х, пока разгул дикого капитализма окончательно не похоронил ее сказочный мир.

В России она состоялась и как артист: большой звездой не стала, но записанные при поддержке русских музыкантов альбомы были неплохи. Здесь ее знают и помнят больше, чем на родине, и, судя по не так давно выпущенным ею мемуарам, Ленинград 1980-х был лучшим, что случилось с Джоанной в жизни.

В те годы далеко не все ее советские друзья могли понять, почему человек из сытой Америки – страны, где так много джинсов, фирменной аппаратуры и свободы выбора, – скучает по питерским подвалам и коммуналкам. Одни ее считали шпионкой, другие – сумасшедшей. Должна была смениться целая эпоха, прежде чем стало понятно, что именно нашла для себя Джоанна в холодном и сыром Питере, вдали от Голливудских холмов.
–
* Признан в РФ иностранным агентом