Наверх
8 декабря 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2010 года: "ГОСТЬЯ ИЗ ПРОШЛОГО"

Система среднего образования в России мало изменилась с советских времен. И это может стать причиной серьезных проблем — как в самой школе, так и за ее пределами.    Наступивший, 2010 год объявлен Годом учителя. Куда движется современная российская школа? Движется ли она вообще? И что происходит с профессией учителя? Своими размышлениями об этом поделился создатель одной из первых в СССР государственных гимназий, ныне — ректор Московской высшей школы социальных и экономических наук Анатолий КАСПРЖАК.
   — Решением президента этот год объявлен Годом учителя. А каким государство и общество хотят видеть современного российского учителя и современную российскую школу?
   — Готовиться к ситуации, которая сложится не завтра, а послезавтра, и означает, на мой взгляд, «видеть» современную школу, понять, какой учитель ей нужен. В сегодняшней же России ситуация меняется столь динамично, что образа школы завтрашнего и послезавтрашнего дня в головах у людей, к великому сожалению, просто не существует. А если нет этого самого образа, то нет и строго заданного вектора развития. Ни для школы как института, ни для учителя. Во многих развитых странах за последние двадцать лет школы очень сильно изменились, причем и внутренне, и внешне: если вы войдете, скажем, в английскую школу, то не найдете там, например, такой привычной вещи, как парта. Ученики будут сидеть в круг и беседовать с учителем и друг с другом. Казалось бы, пустяк, но это только на первый взгляд. Ситуация в классе принципиально меняется. Школьник в ситуации беседы уже не объект, а субъект образовательного процесса, обучаясь в школе, он приобретет иные умения, будет по-иному ощущать себя в стремительно меняющемся мире — в том мире, в котором дети будут с малых лет печатать на компьютере, а не писать, да и за их орфографией будет следить компьютер. Мы же, увы, продолжаем реагировать на «вызовы нынешнего дня». Именно поэтому объявление 2010 года Годом учителя не вызвало у меня особого энтузиазма. Хотя… очень хочется быть оптимистом.
   — В России учитель всегда был больше, чем просто учитель. Это так до сих пор или учительство уже не миссия, а обычная профессия?
   — Думаю, именно в России ситуация, при которой учитель ощущает свое «мессианство», сохранилась почти повсеместно. И это самое «мессианство» — главное счастье учителей и главная их беда. Счастье — потому что они до сих пор являются в какой-то степени избранными. Подумайте, учителю верит столько людей, ему оказывают столько внимания, цветы дарят. В этой вере в «разумное, доброе, вечное» — учительский ресурс. Но в этом и беда. Потому что учительство — это еще и нормальная работа. В современную российскую школу должны ежедневно приходить делать свое дело квалифицированные профессионалы. Причем желательно люди, знающие себе и своему ремеслу цену, а следовательно, состоявшиеся. Мы ведь говорим о массовом образовании. Именно по этой причине, я глубоко убежден, чем раньше мы прекратим «причитать» об учительском «мессианстве», тем лучше будет для наших детей. Но когда это произойдет в России, мне трудно сказать, очень уж глубоко укоренилось существующее представление об учителе в общественном сознании.
   — Можно ли говорить о том, что введение ЕГЭ является шагом в направлении «школы профессионалов»? Ведь ЕГЭ — это внешний контроль за деятельностью учителя, а какой может быть контроль за «мессией»?
   — Хотелось бы верить, что это так, хотя для меня внешний контроль — это не столько удар по учительскому «мессианству», сколько шаг в сторону искоренения феодальных отношений в современной российской школе. Очевидная вещь: до тех пор, пока учитель и учит, и проверяет учебные достижения, ученик, а подчас и его родители, всегда будут находиться «в пристройке снизу». Введение ЕГЭ — попытка сделать так, чтобы учитель и ученик стали «подельниками» в хорошем смысле слова. Ведь когда у меня в университете, который работает по британской системе, студенты сдают итоговую работу по моему курсу и я знаю, что оценивать ее будет кто-то третий, по строго определенным и заранее известным нам всем критериям, ситуация в аудитории принципиально меняется, поверьте.
   — Правда ли, что учительское сословие год от года «стареет». Или это уже не так?
   — У нас в целом «стареет» общество: учителя «стареют» так же, как и врачи, инженеры, ученые. Это доказано результатами многих исследований. Но «старение» — еще полбеды. Плохо то, что у нас чаще всего отсутствуют специалисты так называемого среднего поколения: от 30 до 45-50. То есть в «провале» — самый продуктивный возраст. Причина ясна: будучи совсем молодыми в 90-е годы, эти люди были вынуждены выживать, обеспечивать молодые семьи и, как следствие, уходить в другие, более доходные сферы деятельности. В результате, как говорится, «распалась связь времен». Это для интеллектуальных профессий крайне опасно, и если целенаправленно и притом срочно не восстановить этот ресурс, то потери могут оказаться невосполнимыми. Да мы уже сегодня с этим сталкиваемся, когда ищем у кого бы полечиться или поучить своих детей.
   — Долгое время школьные учителя, как и врачи, были в основной своей массе беднейшими представителями бюджетного сословия. Сейчас это по-прежнему так или учителя живут лучше?
   — Все очень по-разному. Во-первых, врачи и учителя — это уже разные категории: коммерциализация в здравоохранении продвинулась, как мне кажется, несравнимо дальше, чем в сфере среднего образования. Во-вторых, оплата учителей сильно различается по регионам. Если мы посмотрим на зарплату московских учителей, то, наверное, это уже далеко не самый нижний слой бюджетников. Если посмотреть на сельских учителей, то они, как это ни парадоксально, обычно считаются состоятельными гражданами, так как, в отличие от своих односельчан, получают пусть небольшую, но стабильную заработную плату. Подобная ситуация складывается и в малых городах, и тем более в моногородах, где жители сидят без работы и зарплаты, а учителя получают деньги, ведь им платят не из муниципального, а из регионального бюджета.
   — Что делать с тем, что молодежь в школу не идет, а если идет, то лишь та, которая не смогла найти себя в более привлекательных сферах?
   — Увы, вы правы: в большинстве своем люди, которые приходят в нашу школу, это результат двойного негативного отбора: не самые лучшие абитуриенты идут в педвузы, а затем не самые лучшие выпускники педвузов идут в школу. В этом смысле непрестижность учительской профессии и ее низкая оплачиваемость — по сравнению, например, с бизнесом или госслужбой — не способствуют изменению ситуации. Но я знаю массу людей, которые никогда не уйдут из системы образования, какие бы соотношения в зарплатах ни существовали. Потому что школа на самом деле — это наркотик. И сколько бы учителя ни жаловались на то, что они несчастные люди, что государство не говорит им спасибо, на самом деле они понимают, что им спасибо говорят гораздо чаще, чем представителям многих других профессий. Есть, правда, в школе еще одна хорошо известная проблема: она так устроена, что в ней практически нет социального лифта. Человек, решивший связать свою жизнь с учительством, проходит всего три ступеньки: ученик — студент — учитель. И все, всю жизнь — учитель. Так что проблема профессионального и статусного роста, публично признанного и заметного, действительно существует. Быть может, именно эту проблему следует решать как основную в Год учителя, не знаю…
   — Коль крайне низок процент тех, кто, окончив педвуз, идет работать в школу, может быть, вообще отказаться от высшего педагогического образования, сделав ставку на какие-то другие формы подготовки кадров?
   — Дело в том, что педвузы в нашей стране не только выполняют функцию подготовки педагогических кадров, но и решают более широкую, социальную, если хотите, задачу. Задумайтесь, ведь во многих городах педвузы выполняют функцию классических университетов. Часто педвуз — единственное место, где можно получить гуманитарное образование. Возникает только вопрос: почему этот вуз должен называться «педагогическим»?
{PAGE}
   Теперь о подходах к собственно педагогическому образованию. Существует две схемы. Одна модель подготовки педагогов, аналогичная российской, существует, например, в Голландии или во Франции. В этих странах педагогов готовят из выпускников средних школ, с младых ногтей, как говорится. И есть вторая схема: молодые люди оканчивают бакалавриат по базовой специальности (математика, физика, история, литература и т.д.), а затем принимают решение относительно возможного вида деятельности. Для тех, кто решил посвятить себя школе, существует педагогическая магистратура. Лично я за вторую модель организации педагогического образования. Для меня неоспоримым плюсом этой схемы является то, что момент принятия молодым человеком ответственного решения относительно того, идти ему работать в школу или не идти, откладывается с 17 до 21 года. Мне кажется, в 21 год решение молодого человека будет более зрелым, осознанным, взвешенным.
   — Про реформу школы говорят едва ли не с первых лет перестройки, всем памятен «указ №1» Ельцина на эту тему и т.д. А на ваш взгляд, школа со времен СССР сильно изменилась?
   — В своих основах — нет. Общепризнано, что советская школа гениально выполняла возложенные на нее задачи, она делала все, что нужно было для воспитания советского человека. Во-первых, школа обеспечивала достаточно добротное естественно-научное образование, что было необходимо при ориентации страны на ВПК. Во-вторых, она воспитывала послушного, социально пассивного гражданина, готового жить по строго определенной схеме: «я — начальник, ты — дурак». В этом смысле, увы, почти все так и осталось. И поэтому мне как убежденному реформатору остается лишь ждать, когда жизнь внутри школы начнет настолько разительно отличаться от жизни за ее пределами — а на сегодня эта диспропорция уже катастрофическая, — что реформа в ней все-таки начнется. В тот момент, когда дельта между школой и жизнью достигнет определенного размера, при неизменности первой, ее просто сметут, она просто тихо отойдет в сторону!
   — Такое возможно?
   — Посмотрите вокруг: по крайней мере, в мегаполисах ежегодно растет число старшеклассников, которые оканчивают школу через систему экстерната. Это значит, что к 9-11-му классу и для школьников, и для их родителей становится очевидным, что школа занимается чем-то не тем. Нормальный родитель хочет, чтобы к концу школы его дети знали иностранный язык — а лучше несколько, — умело пользовались компьютером, желательно, чтобы водили машину, чтобы у них было хорошее здоровье. Скажите, что из того, что я сейчас перечислил, обеспечивает наша школа? Здоровье она только портит, это многократно доказано. Условий для занятий физической культурой в наших школах как не было, так и нет, реальной разгрузки учебного плана так и не произошло. Компьютеры находятся за закрытыми железными дверьми кабинета информатики, иностранным языкам и вождению автомобиля наши дети и внуки учатся не в школе, а за дополнительные — помимо налогов — средства, выделяемые из семейного бюджета. Кстати, получается, что мы дважды оплачиваем одни и те же услуги! Так что сегодняшняя ситуация в школе ничуть не менее безобидная, чем, скажем, в армии. И проблема с реформой школы стоит не менее остро. Но чтобы дело сдвинулось с мертвой точки, нужно, просто необходимо давление со стороны гражданского общества, с которым у нас, мягко говоря, проблемы.

   — Но проблема, как мне кажется, еще и в том, что у нас очень большая страна: в столицах нужно одно, в глухой провинции нужно другое. Зачем там три языка и вождение машины, на которую можно накопить лишь к пенсии?
   — Вопрос очень правильный. Но прежде, чем пытаться с ходу на него ответить, давайте чуть-чуть поразмышляем, причем подойдем к его решению исключительно рационально, как проектировщики. Во-первых, оценим количественно ту часть населения, которая живет в той самой «глухой провинции», о которой вы спрашиваете. Уверяю вас, это не такая уж большая часть населения. Да, мы должны учитывать интересы меньшинства, но нужно понимать, о каких пропорциях идет речь. Во-вторых, предлагаю сделать допущение, что школы могут быть разными, хотя бы потому, что Россия действительно большая страна и есть различия в демографической и климатической ситуации в разных ее регионах. В-третьих, давайте выделим столицы. Ведь население Москвы сопоставимо с населением Голландии, а Петербурга — с населением Норвегии! И что, из-за того, что у нас в стране есть маленькие школы в глухой провинции, не считаться с запросом населения, сопоставимым с населением среднеевропейских стран?! И, наконец, еще одно: что мы с этой «глухой провинцией» собираемся делать? Так и оставим ее жить в «Советском Союзе» или у нас другие планы в отношении жизненных перспектив людей, которые там живут? Если другие, так давайте их подтягивать к столицам, а не наоборот.

   ДОСЬЕ
   Анатолий Георгиевич КАСПРЖАК родился в 1953 году в Москве. Окончил физфак МГПИ им. В.И. Ленина. С 1977 по 2001 год — учитель физики, замдиректора и директор средней школы №388, впоследствии преобразованной в одну из первых в СССР гимназий — Московскую городскую педагогическую гимназию №1505. В 2001-2007 годах — декан факультета «менеджмента в сфере образования» Московской высшей школы социальных и экономических наук (МВШСЭН), с 2007-го — ее ректор. Кандидат педагогических наук. Заслуженный учитель РФ.
Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK