Наверх
22 ноября 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2004 года: "Смерть, где твое жало?"

Важнейшие премьеры последнего времени — шекспировская хроника «Ричард III» в «Сатириконе», роман Фолкнера «Когда я умирала» в театре Олега Табакова, чеховский рассказ «Скрипка Ротшильда» в ТЮЗе, горьковская драма «Мещане» во МХАТе — имеют общий знаменатель: всюду речь идет о смерти. Но ни один из этих спектаклей, заметим, нельзя назвать трагическим.
Задача трагедии, начиная от «Орестеи» Эсхила, — предъявить зрителю мир, который к финалу будет неизбежно и заслуженно разрушен; в наших же спектаклях мир остается прежним, но что-то из него исчезает.

Например, злой калека, старавшийся изменить жизнь по своему образу и подобию, — речь, понятное дело, идет о Ричарде (Константин Райкин). Например, женщина, которая вроде бы ничего сама по себе не значила, но была той точкой покоя, вокруг которой могла существовать семья фолкнеровских голодранцев, — речь, понятное дело, идет об Адди Бандрен (Евдокия Германова). Или же исчезает внятный смысл жизни: «От жизни человеку — убыток, а от смерти — польза. Это соображение, конечно, справедливо, но все-таки обидно и горько…» — как говорит умирающий гробовщик Яков (Валерий Баринов) в «Скрипке Ротшильда». Или же — и это самое страшное — исчезает жалость к людям, живущим без пользы: пусть бы им поскорее передохнуть, вот бы мы погуляли.

Мне совершенно не хочется стискивать лучшие премьеры сезона в комок. Сцены, встающие перед глазами, требуют отдельных описаний. Пусть так: из трех спектаклей возьму по картинке, о четвертом (наименее ценном как явление искусства, наиболее значимом как демонстрация убеждений) слегка пофилософствую.

Как известно, герцога Кларенса, одну из первых жертв Ричарда, убийцы топят в бочке с вином. Режиссер Юрий Бутусов придумал следующее: в плоском мире (представьте себе анимационный фильм, в котором играют черно-белые бумажные куклы) появляется нечто трехмерное — бутылки, бокалы. Вино спокойно разливают, а потом — по очереди, с нарастающей остервенелостью — плещут в лицо убиваемому. Вот тебе, вот так тебе, мало? — на тебе еще! Убиваемый падает. Через несколько минут на авансцену раскорякой выбежит горбатый монстр и улыбнется залу с непередаваемым очарованием: смотрите-ка, у меня все получилось! Захотел быть чудовищем и стал им, и весь мир (вы тоже) мне живо подмахивает — а вы небось все еще думали, что я Труффальдино из Бергамо? Дудки.

Сцены, придуманные в «Табакерке» Миндаугасом Карбаускисом, описать труднее — хотя бы потому, что их труднее расчленить. Бутусову важны жесты персонажей, Карбаускису — сами персонажи, в полном объеме, включая то неуловимое, что имеется в каждом (или не в каждом?) человеке. Привыкнув уже делить литературу на чтение и чтиво, мы, демократы по обязанности, с трудом принимаем мысль, что люди тоже делятся на два сорта. Не на преуспевших и проигравших (тут все ясно), а вот так, что у одних душа есть действительно, а у других — сомнительно.

Протестантский театр Карбаускиса строится на том, что любой человек обязан иметь живую душу. Заскорузлые нищеброды, недоумки, ублюдки — вы все такие, как есть, но душа в вас теплится. Очень трудно описать, как движется телега глупых Бандренов, едущих хоронить мать семейства, как в ней каждый занят своим никчемным делом. И труднее всего описать тихую улыбку Евдокии Германовой. Ее который день везут хоронить, дорожные невзгоды неисчислимы, тело уже разлагается и воняет — а душа сидит себе, улыбается: в белом саване, с подушечкой, пришитой к воротнику. Делайте, как знаете, милые. Ваше ближайшее будущее, конечно, ужасно. Зато потом, бог даст, будет ничего.

Третья картинка — тяжелое, угрюмое (фотограф, дайте крупно!) лицо чеховского гробовщика, умирающего с единственной мыслью: зачем все это было? Валерий Баринов в «Скрипке Ротшильда» — спектакле, завершающем чеховскую трилогию Камы Гинкаса. Лицо человека, не задумавшегося над проблемой, но впитавшего в себя взаимозаменяемость жизни и смерти.

Уникальность мира, сочиняемого режиссером Гинкасом, состоит в том, что основополагающие противоречия здесь не могут быть разрешены, честно развивающаяся мысль обязана зайти в тупик. Из мира нет выхода, но он не разрушается, не рвет себя на части, как полагалось бы в трагедии. По сравнению с театральным миром Гинкаса нормальный трагический театр Шекспира или Расина — вещь, обнадеживающая своей правильностью: там хотя бы известно, кто сволочь и чем все кончится. Здесь не известно ничего — и единственным шансом на спасение (не для персонажа, для режиссера!) является остроумие. Бог не любит ни наших дел, ни наших намерений, но, может быть, Он оценит их конфигурацию: мир, построенный из гробов лучшим на свете театральным художником Сергеем Бархиным, пилу, играющую роль скрипки, трогательный кораблик в руках Якова-Баринова. Силу боли, пламя страха.

«Мещан» в постановке Кирилла Серебренникова описывать хочется куда меньше. Самое интересное в этом спектакле — подмена понятий «мещанство» и «интеллигенция». Обреченного хозяина мещанского мира, сварливого Бессеменова, играет Андрей Мягков: актер, навсегда оставшийся с народом в образе лирического недотепы из «Иронии судьбы». Режиссеру Рязанову было приятно думать, что подобным людям в конечном итоге улыбается счастье. Режиссеру Серебренникову приятнее утверждать, что именно такие интеллигентные нескладехи — не просто лишние люди, но падаль. С ними уже не нужно бороться, их пора сгребать в пластиковые мешки. Фильм Рязанова был почти гениален; важный спектакль Серебренникова временами хорош, временами же глуповат и зауряден. Насколько он справедлив — судить не мне.

Эдуард Бояков: «У нас очень много «звезд» и очень мало культурных героев»

«Профиль»: Какие театры вы посещаете не ради профессии, а для души?

Эдуард Бояков: Я всеми силами стараюсь разводить личные вкусовые пристрастия и то, что принято смотреть в нашем сообществе — МХАТ, «Табакерку», Фоменко… Я с большим интересом и уважением отношусь и к Гинкасу, и к тому, что делает Табаков (он сейчас нащупывает репертуарную политику, и мне кажется, он на правильном пути), но душа моя совсем в других местах. Прежде всего это Театр.doc — по-моему, там происходит реальная жизнь и люди занимаются не обслуживанием культурного досуга населения, а настоящем творчеством. Нынешнему времени очень не хватает манифестов, резкости, как мне кажется. Слишком много все московские театры занимаются эти самым обслуживанием.

«П.»: Но ведь Театр.doc — место вполне модное и входящее в ту обойму, о которой вы говорили.

Э.Б.: Я всей душой за то, чтобы яркие театры становились популярными. Популярность Театра.doc (недостаточная, по-моему) меня только радует. Просто есть театры живые, а есть театры…. ну не то что мертвые, а те, которые существуют в рамках каких-то уже сложившихся социокультурных стереотипов.

Ситуация в нашей культуре катастрофическая: разница между понятиями «культурный герой» и «звезда» настолько ощутима, что это уже становится проблемой для нашего культурного сообщества, — очень много «звезд» и очень мало культурных героев.

«П.»: Из последних московских театральных премьер что-нибудь произвело на вас впечатление?

Э.Б.: Ох, тяжелая ситуация… Я ничего не отмечу, мне кажется, что сейчас безвременье.

«П.»: А в негативном смысле?

Э.Б.: Здесь очень много примеров… К сожалению, я не имею права — в силу своих позиций и должности — говорить об этом. Но очень часто, оказываясь на московских премьерах, я испытываю разочарование.

Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:
Самое читаемое

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK