Апельсины для диктатуры пролетариата: 135 лет со дня рождения Сергея Прокофьева

23 апреля исполняется 135 лет со дня рождения Сергея Прокофьева, одного из важнейших композиторов ХХ века, чьи сочинения, такие как опера «Любовь к трём апельсинам», балет «Ромео и Джульетта», симфоническая сказка «Петя и волк» или музыка к фильму «Александр Невский», вполне могут посоревноваться в популярности с поп-хитами. Прокофьев казался баловнем судьбы, над которым не имели власти ни политика, ни идеология, ни трагическая атмосфера современной ему эпохи войн, революций и репрессий. Он порхал, словно легкокрылая птица, из страны в страну, будоражил умы американцев и европейцев, восхвалял товарища Сталина и советскую индустрию, свято веря, что для него нет ничего невозможного ни в музыке, ни в жизни. И лишь незадолго до смерти Прокофьеву пришлось спуститься с небес на землю.

Дитя и «Великан»

Прокофьев родился в селе Сонцовка недалеко от нынешнего Донецка. Его отец Сергей Алексеевич, агроном по образованию, управлял там имением своего друга по Петровской сельхозакадемии (ныне Тимирязевка) Дмитрия Сонцова, коннозаводчика, автора книг по коневодству и садоводству.

Мать композитора Мария Григорьевна очень любила играть на фортепиано, особенно Бетховена и Шопена, и, беременная сыном, играла по шесть часов в день. «Будущий человечишка формировался под музыку», – констатировал Прокофьев в автобиографии.

Неудивительно, что он начал осваивать фортепиано с самого раннего возраста. В пять лет Сергей уже сочинял маленькие музыкальные пьесы, которые в семье называли «собачками», по мнению сына композитора Святослава, «потому что они уже тогда кусались», то есть звучали смело, нетривиально, как и все то, что Прокофьев писал впоследствии.

Формула гармонии: 190 лет Александру Бородину, композитору и химику

А уже в девять лет вундеркинд Сережа создал первую оперу «Великан», вдохновленный поездкой с родителями в Москву, где Прокофьевы слушали «Фауста» Гуно и «Князя Игоря» Бородина. Идею и либретто оперы он придумал сам – так нередко случалось и позднее. Прокофьев был не только музыкальным, но и очень литературным человеком: в детстве он писал роман, а в 1917–1919 годах – серию рассказов, изданных несколько лет назад отдельной книгой. Увлекательно читается и его автобиография, и два тома дневников, опубликованных через полвека после смерти композитора.

Солнечный Прокоша

Отрывки из «Великана» и второй, недописанной оперы «На пустынных островах» 10-летний Прокофьев показал знаменитому композитору, пианисту и педагогу Сергею Танееву, ученику Петра Чайковского и наставнику Рахманинова, Скрябина и других великих. Танеев оценил способности вундеркинда и попросил своего ученика Рейнгольда Глиэра заниматься с ним.

В 13 лет Сергей поступил в Петербургскую консерваторию. Его преподавателями были композиторы Римский-Корсаков, Лядов, Витолс. Учитывая возраст, однокашники ласково звали нашего героя Прокошей, хотя юное дарование порой демонстрировало не самые умилительные черты характера. Так, Прокоша забавы ради дотошно фиксировал в записной книжке погрешности соучеников, когда те исполняли музыкальные задания. Свои ошибки он при этом не записывал: «времени не было». Поймав Прокошу на таком иезуитском развлечении, студенты слегка намяли ему бока.

Из-за причуд подобного рода Прокофьев не всегда хорошо ладил с людьми, но все же у него появилось несколько близких друзей: композиторы Борис Асафьев, Николай Мясковский, пианист Максимилиан Шмидтгоф (Лавров). С последним Прокофьев был особенно близок и, когда тот застрелился в возрасте 21 года, посвятил его памяти свой Второй фортепианный концерт, трагической интонацией заметно выделяющийся из остального прокофьевского творчества, по большей части ровного и оптимистичного.

Гибель Шмитгофа стала печальным следствием увлечения романтической идеей «творения жизни как поэмы», а о Прокофьеве часто говорят, наоборот, как о представителе антиромантизма, музыкальном оппоненте Чайковского, Рахманинова. Ему были чужды чрезмерная эмоциональность, пафос, надлом, он предпочитал классицистскую ясность и здоровую динамичность. Его называют Гайдном ХХ века, самым жизнеутверждающим и безмятежным автором эпохи, склонявшей большинство художников к драматизму и депрессивности.

Прокофьев не любил запутанность и смутность, любил образ солнца и заслужил от критиков звание «солнечного гения». Недаром все, кому он предлагал оставить автограф в своей знаменитой «Деревянной книге» (альбом со специально изготовленной обложкой из дерева, куда гости – Маяковский, Шаляпин и другие – чиркали пару строк), должны были отвечать на вопрос «Что вы думаете о Солнце?».

«Ни гармонии, ни музыки»

Вместе с музыкальным даром Прокофьев получил и недюжинную волю к воплощению своих идей. Не каждый талантливый художник способен всю жизнь гнуть свою линию, игнорируя реакцию окружающих.

«Ни гармонии, ни формы, ни музыки нет. Это какое-то шествие слонов. Прокофьев – несомненный талант, а пишет черт знает что», – возмущался обучавший его композиции Лядов, но Прокофьев лишь усмехался. Его обвиняли то в излишней сложности, то в варварском примитивизме, но убежденный в своей избранности, саркастично-насмешливый, высокомерный юноша держал себя так, словно был не зеленым дебютантом, а признанным мастером. Оппонентов обезоруживала уверенность, с которой он обращался с музыкальной материей, проделывая с ней то, на что другие не решались.

Прокофьев не только писал музыку, но и феноменально ее исполнял. Его особая манера игры на фортепиано, опять же, нравилась далеко не всем, но Прокофьева это совершенно не смущало. Сыграв первый большой концерт в 17 лет, наш герой вскоре заслужил репутацию «футуриста и кубиста» от фортепиано. Прокофьев стал одним из первых голосов нового века, в котором сантименты и мечтания уступали место энергии и напору.

140 лет Стравинскому, автору "Весны священной" и влиятельнейшему композитору ХХ века

Хотя неизбежные сравнения с другим пианистом-виртуозом, Рахманиновым, часто были не в его пользу, самолюбивый Прокофьев все же высоко ценил рахманиновскую игру. А вот как к композитору он относился к Рахманинову прохладно. Единственным соперником Прокофьев считал Стравинского, очень завидуя его успеху в Европе. Не беда, что автор «Жар-птицы» был на 10 лет старше: вчерашний вундеркинд, а теперь молодой композитор был готов соревноваться с ним на равных.

Прокофьеву польстило, когда сыгравший большую роль в успехе Стравинского Сергей Дягилев обратился к нему с предложением сделать балет для своих «Русских сезонов». Премьера Второго фортепианного концерта в 1913 году наделала шуму, и имя Прокофьева было на слуху. В 1915-м он представил Дягилеву свой первый балет «Алла и Лоллий», но заказчику он не понравился. Увидев, что Дягилев уклоняется от постановки, Прокофьев переработал музыку балета в «Скифскую сюиту». Подобное он делал не раз, не желая, чтобы хорошие идеи пропадали зря.

Следующий балет «Сказка про шута, семерых шутов перешутившего» пришелся Дягилеву по душе, тем более что в нем чувствовалось влияние Стравинского. Премьера прошла в Париже в 1920 году: к этому времени Прокофьев уже эмигрировал из России.

«Жизнь ключом»

Когда началась Первая мировая война, Прокофьев избежал призыва как единственный сын в семье. В это время он начал работу над «Игроком», опере по одноименному роману Достоевского. Нараставшее в стране напряжение он, конечно, замечал, но все же композитор обладал счастливым свойством не вовлекаться в мировые бедствия и вообще в печальную, трагическую сторону жизни.

Солнечный человек, денди и острослов, он, кажется, относился к перипетиям жизни не серьезнее, чем к игре в шахматы, в которой, кстати, был настоящим мастером: в сеансе одновременной игры сыграл вничью с чемпионом мира Эмануилом Ласкером, а Капабланку так и вовсе уел матом в три хода.

«Ехать в Америку! Конечно! Здесь – закисание, там – жизнь ключом, здесь – резня и дичь, там – культурная жизнь, здесь – жалкие концерты в Кисловодске, там – Нью-Йорк, Чикаго. Колебаний нет. Весной я еду», – записал Прокофьев в дневнике в декабре 1917 года и весной 1918-го, получив у Луначарского командировочное удостоверение, действительно отбыл в направлении США.

Глава Наркомпроса, чувствуя, что возвращаться композитор не собирается, пробовал уговорить его остаться: «вы революционер в музыке, а у нас революция в жизни», но Прокофьев деликатно откланялся.

Вскоре по прибытии в Америку он создал свой первый «международный хит» – оперу «Любовь к трём апельсинам», премьера которой состоялась в 1921 году в Чикаго. Композитора вдохновила сказка Карла Гоцци и театральные эксперименты его друга Всеволода Мейерхольда. В середине 1910-х Мейерхольд издавал журнал, который так и назывался – «Любовь к трём апельсинам».

Прокофьев покорил Америку и как пианист-виртуоз. Его мощная, временами даже жесткая манера игры очень понравилась местным жителям, равно как и подходящая для звезды внешность – высокий спортивный блондин. Журналисты восторженно сравнивали Прокофьева с футболистом – высший комплимент для американцев (имелся в виду, конечно же, американский футбол).

Скок в СССР

В Нью-Йорке Прокофьев познакомился с красивой и хорошо говорившей по-русски почитательницей своего таланта: Каролина Кодина была дочерью каталонского певца Хуана Кодины и русской певицы Ольги Немысской. У них завязались отношения, которые композитор, не любивший обременять себя лишними заботами, долго избегал признавать семейными, но, когда в 1924-м Лина родила ему первого сына Олега, все же оформил брак официально. Четыре года спустя появился второй сын Святослав. Свою жену Прокофьев ласково называл Пташкой.

Живя в Америке и Европе, композитор и не думал порывать с Советской Россией. В отличие от большинства эмигрантов, он уезжал не от ужаса перед новой властью, а скорее за новыми возможностями. Когда в 1925 году, играя на интересе европейцев к жизни в СССР, Дягилев устроил в Париже премьеру авангардного прокофьевского балета «Стальной скок» о советской индустриализации, некоторые заподозрили в композиторе «красного агента». Ему же, словно человеку немного не от мира сего, все казалось одинаково интересным: и парижские кафе, и советские заводы.

Большевики оценили «Скок» по достоинству и намекнули, что не считают композитора отрезанным ломтем: в 1926-м «Любовь к трём апельсинам» поставили в СССР. На следующий год Прокофьев отправился на родину, но еще не насовсем, а на гастроли.

Заполучить в качестве гражданина звезду мировой величины, композитора-новатора в расцвете сил было бы отличной рекламной акцией советской власти, поэтому Кремль потратил немало сил, чтобы соблазнить Прокофьева и переманить его к себе. Не с первого раза, но все-таки это удалось.

И дело было не только в горячем приеме (а его здесь в буквальном смысле носили на руках) и материальном комфорте, которые композитор находил, приезжая в СССР, но и в том, что советская эстетика казалась близка Прокофьеву, развивавшему в тот период идеи «новой простоты».

В 1936 году он окончательно переехал в Москву. Прокофьев не был настолько беспечен, чтобы не замечать набиравшие обороты сталинские репрессии. Дневники, в которых он с 18 лет подробно описывал свою жизнь и знакомства, композитор предпочел оставить в Америке и в Москве таких заметок уже не вел, догадываясь, что их может прочитать кто-то не очень добрый.

Более того, Прокофьев въезжал в страну на фоне идеологического разгрома Шостаковича, и ему самому пришлось слегка корректировать свой балет «Ромео и Джульетта», чтобы обезопасить его от нападок советских цензоров. То есть он хорошо понимал, «как оно бывает», но верил в свою избранность, неприкосновенность и умение небольшими усилиями и несущественными компромиссами выйти из любого положения. Вся предыдущая жизнь была тому подтверждением, так как, казалось, состояла сплошь из одного счастливого везения.

Волки и овцы

Прокофьев и прежде не жаловался на недостаток творческой энергии, а после переезда в СССР 45-летний композитор начал буквально фонтанировать идеями. Закончив начатый еще за границей балет «Ромео и Джульетта», следом он написал музыку к пушкинским «Борису Годунову» и «Евгению Онегину». По предложению руководительницы Центрального детского театра Наталии Сац создал симфоническую сказку «Петя и волк», сюжет для которой придумал сам. Среди прочего эта сказка была призвана познакомить маленьких слушателей с инструментами симфонического оркестра, поэтому каждый ее персонаж «говорил» своим инструментом: скрипкой, кларнетом, гобоем. В первой постановке текст повествования читала Сац, а впоследствии среди множества версий этой сказки были и такие, где в качестве чтецов выступали Дэвид Боуи, Софи Лорен, Михаил Горбачёв, Билл Клинтон и прочие небезызвестные личности. В 1946 году студия Disney сделала 15-минутный мультфильм по мотивам прокофьевской сказки.

У Прокофьева были и иные сочинения для детей, созданные преимущественно в этот период: «Детская музыка» (12 легких пьес для фортепиано), детская сюита «Летний день», а также «Болтунья» на стихи Агнии Барто и другие песни.

Колокола Рахманинова: 150 лет великому русскому композитору

Еще живя в Европе, Прокофьев написал музыку к советскому фильму «Поручик Киже» (1934, режиссер Александр Файнциммер), которая в нашей стране остается в тени таких его больших работ в кино, как «Александр Невский» или «Иван Грозный», а на Западе, наоборот, очень популярна. Например, тема из этой картины звучит в известной песне Стинга Russians.

Музыка к «Александру Невскому» (1938) Сергея Эйзенштейна стала шедевром и полноценной симфонической работой. Некоторые сцены в фильме монтировались согласно прокофьевским идеям, а не наоборот, как принято в кинопроизводстве. Даже очень плохо записанная звуковая дорожка не сильно портила впечатление от произведения.

Казус с дорожкой произошел оттого, что ближе к завершению работы над фильмом Сталин изъявил желание как можно скорее ознакомиться с ним. Вождю отправили рабочий вариант со звуковой дорожкой, которую потом планировали переписать начисто. Но после одобрения Сталина никто, в том числе едва вышедший из политической опалы Эйзенштейн, не решился переделывать картину, и ее пустили в прокат как есть.

Пожар, погром и другие бедствия

Однако на этом горести «Невского» не закончились. Едва картина вышла на экраны, как в 1939-м, после подписания пакта Молотова-Риббентропа, ее запретили, ведь с немцами теперь полагалось дружить, а не топить их в Чудском озере. Но прошло два года и после нападения Германии на СССР «Александр Невский» был срочно реабилитирован, поднят на знамя и превращен в мощнейшее идеологическое оружие.

Скромный труженик вечности: 340 лет со дня рождения Иоганна Себастьяна Баха

Явной удачей стала также музыка Прокофьева для эйзенштейновского «Ивана Грозного» и экранизации «Пиковой дамы» 1936 года, но и этим картинам были уготованы проблемы. Сталину не понравилась вторая часть «Грозного», и зрители увидели ее лишь в 1958-м, когда ни «отца народов», ни режиссера, ни композитора уже не было в живых. А пушкинская экранизация и вовсе не дошла до кинотеатров: ее пленки сгорели во время пожара.

Еще одной важной работой Прокофьева по прибытии в Советский Союз стал балет «Ромео и Джульетта». Это одно из известнейших произведений композитора – особенно популярен «Танец рыцарей» из него, – но создавалось оно в непростых условиях. Партитура была уже готова, когда в начале 1936 года в «Правде» вышли статьи «Сумбур вместо музыки» и «Балетная фальшь», в которых громили Шостаковича. Чувствуя, что такие критики найдут, к чему прицепиться, и в его балете, Прокофьев изменил некоторые части. И все равно постановка продвигалась тяжело.

Впервые балет был показан за границей, в Брно, и только после той успешной премьеры его в 1940-м поставили в СССР, при этом артисты, в частности легендарная Галина Уланова, поначалу сопротивлялись прокофьевскому материалу, считая его неподходящим для хореографии.

Здравица Сталину

Прокофьев был лауреатом аж шести Сталинских премий – высшей советской награды того времени. Для него не было проблемой сочинить что-нибудь во славу советского строя. Композитор относился к такой работе не как к вынужденной халтуре, а как к полноценному творчеству. С его легким, игровым отношением к политике и идеологии советская атрибутика была лишь рабочим материалом, из которого он с удовольствием лепил что угодно.

Поэтому так легко сочинилась «Кантата к 20-летию Октября» (на основе текстов Маркса, Энгельса, Ленина), без труда и пота писались «массовые песни» («Матрос Железняк», «Песня о Ворошилове»), бодро создавалась опера «Семён Котко» по повести Катаева «Я, сын трудового народа...» и на одном дыхании родилась «Здравица» в честь 60-летия Сталина. И это действительно были выдающиеся с музыкальной точки зрения вещи, которые прекрасно звучат и сегодня. Но власть не пришла в восторг от работы Прокофьева на идеологическом фронте.

Для подобострастной придворной музыки его сочинения звучали слишком смело и оригинально. Чего стоила одна «Кантата к 20-летию Октября», в которой на фоне оркестра аккордеонов хор выпевал такие слова из ленинской статьи «Марксизм и восстание»: «Мы отнимем весь хлеб и все сапоги у капиталистов; мы оставим им корки; мы оденем их в лапти!» Что это, простодушие или сатира, беспощадный соцреализм или авангардистская фига в кармане?

Не исключено, что Сталину казалась подозрительной и «вселенская» беспринципность композитора, готового вкладываться во что угодно, лишь бы получилась великая музыка. Вождю хотелось верноподданичества.

«Казус Прокофьева»

Отдыхая в Кисловодске в 1938 году, Прокофьев испытал на себе повышенное внимание со стороны молодой поклонницы, студентки Литинститута Миры Мендельсон. Он с юмором доложил об этом своей Пташке, еще не представляя, что через некоторое время отношения со студенткой зайдут слишком далеко.

Существует гипотеза, что Мендельсон была подослана к композитору «соответствующими органами». Действовала барышня весьма решительно. Работала ли она на кого-то или нет, но своего Мендельсон от Прокофьева добилась.

Когда началась война, в эвакуацию композитор отправился с любовницей: жена отказалась ехать с ней в одном поезде, и ей с детьми пришлось остаться в Москве. А когда после войны композитор задумал разводиться и жениться на Мире, случилось то, что вошло в юридическую практику как «казус Прокофьева». Согласно вышедшему в 1947 году закону «О воспрещении браков между гражданами СССР и иностранцами», его первый брак считался недействительным, и расторгать было как бы и нечего. Так что Прокофьев спокойно женился на Мендельсон. Пташка с двумя детьми оказалась на обочине, а для американской и европейской юриспруденции автор «Ромео и Джульетты» стал двоеженцем.

210 лет Рихарду Вагнеру – композитору, считавшему, что гению можно все

Выброшенная за борт, Лина решила уехать из Советского Союза, где ее больше ничто не держало, и стала советоваться с дипломатами разных стран, прося их содействовать ей в этом. Такую активность, особенно в послевоенный период закручивания идеологических гаек, расценили как шпионаж. В 1948 году Лину арестовали и осудили на 20 лет лагерей.

Трудясь на зоне в бригаде ассенизаторов, Кодина-Прокофьева продолжала беспокоиться о Сергее, которого любила по-прежнему. «Крепко его обними от меня, – писала она сыну из лагеря. – Дай Бог, чтобы он вовремя успел дооркестровать "Каменный цветок" для Большого театра, но только не переутомился бы, чтобы не было ухудшения».

Лина вышла на свободу и была реабилитирована в 1956-м, а в следующем году, после отмены закона о браках с иностранцами, восстановила права и получила статус вдовы композитора. Но казус Прокофьева этим не закончился: вскоре права называться вдовой добилась и Мира Мендельсон.

На страже внутреннего мира

1948-й стал годом, когда уверенность Прокофьева в собственной неуязвимости пошатнулась. В том же феврале, когда арестовали брошенную им Пташку, в «Правде» вышло печально известное Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) Об опере «Великая дружба» В. Мурадели. Уже хорошо изучивший сигнальную систему страны Советов, Прокофьев понял, что обвинения Мурадели в формализме и антихудожественности – только начало большой кампании, которая затронет многих композиторов.

Весной того же года прошел Первый съезд Союза композиторов СССР, на котором Прокофьева утюжили все – от молодого секретаря союза Тихона Хренникова до старого друга Асафьева. Как уже бывало, особенно досталось произведению, в котором Прокофьев вроде бы пытался подыграть советской власти, – опере «Повесть о настоящем человеке».

На примере «Александра Невского» Прокофьев мог убедиться в зыбкости политической конъюнктуры: сегодня ругают, завтра превозносят. С советскими чиновниками он привык держаться вальяжно, зная, что его не тронут. И вдруг на 58-м году жизни «солнечный гений» пишет по настоянию Миры Мендельсон покаянное письмо, в котором отрекается от формализма, атональности и прочих музыкальных «грехов». Видимо, Прокофьев почувствовал серьезную угрозу.

И хотя баловню судьбы и в этот раз удалось избежать катастрофы (по личному распоряжению вождя поспешно введенный запрет на исполнение его произведений был снят, а вскоре подоспела и очередная Сталинская премия), прежняя беспечность покинула великого композитора.

Но что удивительно: как и раньше, в том, что он писал, нельзя было уловить никаких намеков на драму. Композитор продолжал смотреть на земную жизнь словно из космоса, откуда видна только красота. Это относится и к балету «Сказ о каменном цветке» (1950), и к оратории «На страже мира» (1950), и к его последней Седьмой симфонии (1952).

В этом плане Прокофьева всегда принято противопоставлять Шостаковичу, чья музыка, наоборот, впитывала в себя весь страх и ужас эпохи и его собственного бытия.

В последние годы Прокофьев много болел, врачи даже запрещали ему работать, но он возражал, говоря, что для здоровья полезнее выплескивать музыку наружу, чем копить ее внутри.

Умереть ему довелось в один день с воспетым им некогда Сталиным, 5 марта 1953 года, поэтому ни громких объявлений в газетах, ни торжественных похорон не было. Считанные меломаны и поклонники, узнав о смерти композитора, всеми правдами и неправдами пытались проникнуть в его небольшую квартиру в Камергерском переулке, тогда как весь центр Москвы был заполнен толпами граждан, желавших проститься с вождем.

Биография Прокофьева – настоящая головоломка для любителей однозначных оценок, черно-белых суждений и поспешных выводов. Он явил особый тип независимого творца, который безбоязненно вступал в реакцию с окружающей средой, зная, что, в какую бы сторону он ни повернулся, ядро его творчества всегда останется неприкосновенным и подвластным только ему одному.