Наверх
21 октября 2019
USD EUR
Погода
Без рубрики

Архивная публикация 2006 года: "Союз кинематографистов"

Супруга театрального режиссера Владимира Мирзоева Екатерина всю жизнь мечтала, чтобы ее муж снял кино. Мечтала-мечтала — а потом взяла да и стала продюсером его фильма «Знаки любви».   — Когда Владимира Мирзоева регулярно разносят в прессе, вы, наверное, говорите мужу, что он — гений, а журналисты — козлы?

   — По-моему, худшее, что может сделать жена художника, это твердить своему мужу: ты гений. Спутница творческого человека должна быть его внутренним голосом и всегда говорить правду. Даже неприятную. Хотя я понимаю, что жить с человеком, который не врет даже из деликатности, — сложно. К чести Володи, он прислушивается к моим советам. И с критикой Володя справляется. Он на редкость уверенный в себе человек и не нуждается в утешениях. Гораздо чаще я переживаю из-за критики в его адрес.

   — Вы критиковали его идею снять кино? Он же театральный режиссер…

   — Напротив, о кино мы с Володей думали давно. Мирзоев поступал во ВГИК, но провалился. В театральный институт (он окончил ГИТИС) пошел лишь под угрозой армии. Он тогда был женат первый раз, только-только родился сын, и было понятно, что оставлять жену с малышом нельзя — пришлось смирить амбиции кинорежиссера и податься в театр.

   В 1986 году он поставил свой первый спектакль в Ленкоме, чем совершенно потряс меня. Это было как удар, как первая любовь — я ничего подобного до тех пор не видела… и остался в театре на двадцать лет. Правда, все это время он не расставался с мыслью о кино.

   — А вы к кино раньше имели отношение?

   — Пришлось, определенный опыт продюсирования у меня был, хотя в документальном кино. К собственному удивлению, после нашей первой картины, «Знаки любви», поняла, что это мое, что я нашла себя в профессии.

   — На премьере вы признались, что не хотели на нее идти. Почему?

   — Рождение фильма оказалось таким невероятным стрессом, что накануне премьеры я была буквально на грани нервного срыва. Вроде бы все уже сделано: фильм снят, озвучен, смонтирован, осталось только раздать пригласительные билеты актерам, друзьям и родным, но тут выяснилось, что это тоже не просто. У меня 198 билетов, а разместить в зале нужно 350 человек — непосильная задача.

   Поэтому чтобы окончательно не сойти с ума, я удрала в нашу деревню под Рузой, бросив организацию премьеры на дочь Анастасию. Отсиделась в деревянном доме, колола дрова на морозе, смотрела на звезды, жарила мясо на огне. Тишина, свежий воздух, отсутствие радио и ТВ за четыре дня привели меня в чувство.

   Правда, смотреть премьеру вместе со всеми в зале мы так и не смогли. Все было как в том мультике «Фильм, фильм, фильм…» — помните? — когда съемочная группа трясется перед дверью в зрительный зал. Мы нервничали в буфете кинотеатра «Октябрь» вместе с близкими друзьями, и я призналась, что на финишной прямой «почти сошла с ума». На это Володя пошутил, что слово «почти» в этой фразе лишнее.

   — Фильм долго снимался?

   — Нет. «Знаки любви» — молниеносная картина, ее сотворили практически за полгода. В марте 2005-го я вела переговоры с частной компанией—инвестором, в середине мая мы собрали группу, а в июле уже снимали. Съемки заняли всего 41 день.

   Володя вообще быстро работает. Прямо перед этой картиной у нас был проект «Котлован» по Андрею Платонову, вот на нем мы действительно стали спринтерами, правда, не по своей воле — жизнь заставила. К сожалению, фильм пришлось заморозить не по вине продюсера.

   — Каким образом?

   — Федеральное агентство по культуре и кинематографии выделило Мирзоеву грант на дебютный фильм в $150 тыс. Деньги небольшие, но именно столько полагается на короткометражный фильм (40—45 минут). Мы вдруг поняли, что если минимизировать количество съемочных дней, туже затянуть пояса, то можно сделать полнометражную картину. Наши актеры — Максим Суханов, Виктор Сухоруков, Юрий Шлыков, Таня Лютаева, Петя Мамонов, Евгений Стычкин — согласились играть практически даром, мы тоже отказались от гонораров, призвали нескольких друзей-волонтеров… и вперед!

   Но продюсер картины Юрий Вениаминович Гинзбург, как мы позже поняли, рассчитывал на то, что мы — дилетанты и точно завалимся. Дал нам второго режиссера, который демонстративно ничего не делал. Мы метались как ошпаренные, и у нас все получалось. Тогда Гинзбург сообщил, что свертывает проект. Он дал понять, что работать не хочет, а главное — и нам не даст. Если группа идиотов снимает кино бесплатно да еще на деньги, которые никому не принадлежат (то есть государственные), то почему бы не сказать, что у них случилась творческая неудача? Но за девять дней мы сняли половину полнометражной картины: все работали, как стахановцы, и снимали с одного дубля. КПД съемочного дня был 8 минут — для сравнения, в СССР максимум 1—2 минуты. Гинзбург понял, что мы не отступимся. И тогда он заявил, что деньги кончились. Наши визиты к заместителю главы агентства господину Лазаруку ничего не дали, хотя он был в восторге от снятого материала и вроде бы согласился выделить еще $300 тыс.

   Поскольку группа с этим продюсером работать отказалась, а нового нам так и не дали, дело просто замяли. Кроме того, не исключено, что за это кто-то получил не 10%, а 20% отката.

   К сожалению, само понятие слова «продюсер» у нас извращено, как и слов «демократ», «либерал». Продюсеры не ищут деньги и не вкладывают свои, а берут их у государства, то есть воруют на производстве, хотя сами должны обеспечивать это самое производство.

   — Но мы когда-нибудь увидим «Котлован» Мирзоева?

   — Про «Котлован» мы не забыли и хотим вернуться к нему, когда найдем спонсоров. У меня даже были шальные идеи продать квартиру, на эти деньги снять фильм, а потом вернуть все с проката. Родные вовремя остановили. Сейчас, может, к Эрнсту пойдем, но в Федеральное агентство больше обращаться не станем.

   Мне, конечно, хотелось, чтобы Володиным дебютом в кино стал именно «Котлован», а не легкая комедия. Но компанию «Endemol Москва» (их проекты на ТВ — «Большой Брат», «Фабрика звезд»), Платонов не заинтересовал, хотя отснятый материал понравился. Фильм показался им слишком арт-хаусным, фестивальным, а они планировали кино коммерческое, желательно — комедию. Тогда Володя предложил на выбор два сценария: «Знаки любви» и «Отель «У погибшего альпиниста» по братьям Стругацким. «Отель» показался инвесторам слишком затратным, там нужна была компьютерная графика, трюковые съемки. Они выбрали «Знаки любви», которые обошлись сравнительно недорого — меньше $2,5 млн.

   — Удалось получить удовольствие, снимая коммерческий проект?

   — Наверное, да. У нас хватало забавных моментов на съемках. Так как у всех был очень плотный график, то главные актеры не знали своих партнеров по эпизодическим ролям. В одной сцене Максу Суханову (по фильму — бандиту Яше Слону) приводят проститутку Мэрилин Монро (Лену Смолину), только раза в три увеличенный вариант. Надо было видеть глаза Суханова. Он просто испугался постельной сцены с объемной барышней: «Володя, делай что хочешь, — закричал Суханов, — но я с ней в постель не лягу!» Съемки этой сцены закончились в семь утра, и мы уже не могли говорить от хохота.

   — Максим Суханов — любимый артист вашего мужа в театре, а теперь, очевидно, и в кино…

   — Для всех нас это огромная удача, что Мирзоев и Суханов встретились и возник творческий союз. Такие союзы заключаются на небесах.

   — А ваш союз с мужем тоже дело высших сил?

   — Не знаю. Познакомились мы совершенно обыкновенно — у подружки. Мне было 23 года, ему — 25. Володя увидел меня и замер. Потом весь вечер пожирал меня глазами. Я спросила у подруги: кто это? И получила в ответ — поэт Мирзоев!

   Мне вдруг стало жутко смешно, для меня поэтами были Пушкин, Бродский, Мандельштам, а вот поэта по фамилии Мирзоев я не знала. Но лишь до той поры, пока не прочла его стихи, прозу, а затем не увидела картины. К тому времени Володя уже несколько лет был в разводе, так что наш роман развивался довольно быстро. Мы поженились, одна за другой родились дочки Настя и Анечка. И вскоре мы уехали в Канаду.

   — Почему?

   — По ряду причин. Володя был режиссером без театра, мотался по стране, делая постановки за копейки. Мы жили в крайней нищете, порой сдавали бутылки, чтобы хватило на еду. Ели самые-самые дешевые продукты. Я с тех пор ненавижу тыкву. Она стоила 8 копеек за килограмм, и я освоила все возможные способы ее приготовления: пареную, жареную, оладьи, запеканки.

    Хотя, знаете, если бы дело было только в деньгах — я бы все пережила. Но страну колотило. Перестройка, гласность — на нас вылилось такое количество негативной информации о нас, о наших предках… Я поняла: в СССР я не могу чувствовать себя полноценным человеком. Это какая же чудовищная страна, которая пожирает своих детей! Когда Горбачев открыл границы, решили, что надо уезжать.

   Последним толчком к эмиграции стало то, что Володю не приняли на Высшие режиссерские курсы к Ролану Быкову. Я тогда сказала ему: поступишь, никуда не поедем. К Быкову тогда не поступили двое — Владимир Мирзоев и Валерий Тодоровский. Смешно, правда?

   Тогда, в 1989 году, мы уехали по проторенной эмигрантской тропе — Вена, Рим, Торонто. И, в общей сложности, провели в эмиграции шесть лет.

   Мне, наверное, эти годы дались тяжелее, чем Володе. Я-то уезжала навсегда, а Володя говорил, что едет попутешествовать. И только. В конечном счете он оказался прав. В начале 90-х муж наведался в Москву и, вернувшись, сказал: «Там все изменилось, пора возвращаться».

   Я не возражала.

   — Не жалеете о том, что уезжали?

   — Нисколько. Это был колоссальный опыт, именно в эмиграции мы повзрослели и стали теми, кем являемся на самом деле. Бытовые трудности нас не пугали: мы уехали в пустоту, без денег, языка, с маленькими дочками — Анечке было всего шесть месяцев.

   — Чем вы там занимались?

   — В Италии, где мы ждали оформления документов, Володя работал помощником сумасшедшего парикмахера Микеланджело. Тот и правда возомнил себя Микеланджело — стал на своем дачном участке ваять огромные скульптуры из бетона. Затем муж устроился рабочим на стройку, потом его пристроили «по блату» садовником. В Риме есть сад из 250 лавров, посаженных Мирзоевым. Несмотря на то, что жили мы весьма и весьма скромно, я влюбилась в Рим и до сих пор говорю мужу: «Когда будешь богатым и купишь мне дом в Риме, я в нем буду жить и писать мемуары».

    В Торонто, конечном пункте назначения, наш «поручитель» прикарманил деньги спонсоров, и мы опять остались без гроша. Муж тогда пошел продавать на улице немецкие сосиски, которыми мы в основном и питались. Теперь это второй после тыквы продукт, который я терпеть не могу.

   В Торонто я сначала вытирала пыль в магазине сувениров, потом там же работала продавщицей, а когда подучила язык — устроилась секретарем в юридической конторе, хозяин которой быстро отправил меня на повышение. Но об этой работе до сих пор вспоминаю с содроганием. Бюрократия, которую мы так ненавидим здесь, там существует в более извращенных формах.

   В Канаде у людей почти отсутствует понятие дружбы в нашем смысле. Там, когда человеку плохо, о нем заботится государство, и друзья становятся вроде как не нужны. А в России мы не нужны государству, и без друзей человек просто пропадет. Там культура взаимоотношений принципиальна иная. Люди дрожат за свою работу, готовы ради хорошего места «настучать», предать. Высшая ценность в этой благополучной стране, на территории которой никогда не было войн, — собственный дом. Это успех, предел мечтаний.

   К культуре в Канаде относятся странно. Актеров, например, считают никчемными созданиями, бездельниками, которые не могут или не хотят найти приличную работу и поэтому идут на сцену.

   — И как вам было жить в такой стране?

   — Выпав из привычной среды, мы вдруг поняли, что со всем своим культурным багажом никому не интересны. Не имея хорошего английского, мы стали словно собаки, которые кое-что понимают, но почти не говорят.

   Правда, когда ты сам не можешь говорить и часто не понимаешь, что говорят тебе, включаются иные механизмы восприятия. Ты читаешь другого человека на уровне интуиции. Эмиграция — это испытание и для семьи, и для любви… Здесь многие пары распадаются. Мы, слава богу, наоборот, еще больше соединились, срослись, что ли, хотя все было очень непросто.

   Потом, когда мы стали прилично говорить по-английски, то поняли, что культура, в которую мы стремились вписаться, от нас невероятно далека. В полной мере отношение к культуре как к чему-то маргинальному мы прочувствовали, когда Володя создал свою театральную компанию Horizontal Eight. С другой стороны, опыт и навыки, которые мы приобрели на чужбине, оказались бесценны.

   — Муж вас никогда не упрекал за то, что вы уехали?

   — Нет, конечно. Кроме того, Володя уверен, что для любого человека скачок сверху вниз очень полезен. Сразу слетает снобизм, проясняются мозги, понимаешь, что — истинно, а что — ложно. Если бы вся Россия могла уехать на пару лет в эмиграцию… Вернулись бы, и здесь был бы рай земной. Мы бы его построили своими руками.

   — Чем вы занялись после возвращения?

   — Володя продолжал ставить пьесы, а я пошла на телевидение, причем иностранное — тогда это было ближе. Языком владею практически свободно, есть опыт работы на Западе, да и кое-какое образование в «Кульке» (институт культуры). Меня с удовольствием брали западные телевизионные агентства: WTN, Associated Press, ZDF, в качестве продюсера я делала кое-что на BBC, например документальную драму «Сталин». Потом взялись за собственные фильмы.

   — А сейчас чем планируете заниматься?

   — Снимать кино. У нас есть замечательные проекты, которые давно созрели. Да и я теперь знаю, как делать кино и зарабатывать на нем, не воруя. Главный тормоз нашего кинобизнеса — непрофессиональные продюсеры, которым не интересен продукт и не нужен прокат. Они умеют одно — хапать жирные куски из бюджета. В кино, как и везде, ощущается недостаток профессионалов, балом правят воры и проходимцы.

   И это при том, что люди у нас очень талантливые. То, что русские не умеют работать, – миф. Еще как умеют — это я теперь точно знаю!

Больше интересного на канале: Дзен-Профиль
Скачайте мобильное приложение и читайте журнал "Профиль" бесплатно:

Зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность скачивания номеров

Войти через VK Войти через Google Войти через OK