Священный джаз: 100 лет со дня рождения Джона Колтрейна

23 сентября исполняется 100 лет со дня рождения Джона Колтрейна, американского саксофониста, чье искусство многие считают высшей точкой развития джаза и чье влияние вышло далеко за рамки этого жанра. Он умер в 40, а его активная творческая фаза длилась всего несколько лет, но за этот короткий срок Колтрейн успел вырасти из рядового джазмена в музыканта, через которого, казалось, со слушателями разговаривал космос, а может быть, и сам Господь Бог. Колтрейн стал иконой в прямом смысле слова: в Африканской православной церкви США его почитают как святого, а его альбом A Love Supreme («Высшая любовь») – как божественное откровение.

Дух и духовые

Детство Колтрейна прошло в городке Хай-Пойнт штата Северная Каролина, где у его отца была пошивочная мастерская, обеспечивавшая семье вполне приличный достаток (по крайней мере, по меркам афроамериканцев того времени). Джон был единственным ребенком Джона-старшего и его супруги Элис, но семейство было большим – в доме жили дядя, дедушка с бабушкой и другая родня. Оба деда музыканта служили проповедниками в методистской церкви, и церковные службы чернокожих с их песнями, плясками и бурными эмоциями во многом определили музыкальный путь Колтрейна. Для него, как и для большинства людей с африканской кровью, музыка была самым естественным выражением духовной жизни.

Ребенком Джон был совершенно обычным, неприметным, тихим. Никаких признаков вундеркинда. Музыкальный инструмент в руки он впервые взял в 12, когда вступил в оркестр при церкви, – и это был альтгорн, родственник валторны. Выбор обуславливался тем, что все остальные инструменты были заняты, и скромняга Джон взял то, на что никто не претендовал. Но когда выяснилось, что у него есть способности, ему доверили кларнет.

В это же время Колтрейнов подкосила череда печальных событий: один за другим скоропостижно умерли отец, дед и тетя. Семья осталась без кормильцев и резко обеднела, матери пришлось уехать на заработки в Филадельфию, где она устроилась на военный завод. Лишившись разом нескольких близких людей, Джон впал в подавленное состояние, спасением от которого стала музыка, и он ушел в нее с головой, переключившись на альт-саксофон в подражание своим кумирам тех лет Лестеру Янгу и Джону Ходжесу.

Бацилла бибопа

После окончания школы Колтрейн перебрался к матери в Филадельфию, где работал на военном складе, сахарном заводе и занимался в частной музыкальной школе Лео Орнстайна. У него впервые появился собственный саксофон, это был подарок матери. В Хай-Пойнте Джон играл на школьных инструментах.

Хай-Пойнт был захолустным южным городком, а Филадельфия – мегаполисом на Восточном побережье со множеством клубов, где звучал джаз. Летом 1945 года Колтрейн пережил мощное музыкальное потрясение, побывав на концерте Чарли Паркера, легендарного саксофониста и джазового реформатора. «Мы с ним [Колтрейном] едва не выпали с балкона во время этого выступления. Мы никогда не слышали ничего подобного», – вспоминал его друг саксофонист Бенни Голсон.

Путь Птицы: 100 лет со дня рождения Чарли Паркера

«Услышав Паркера, я понял: вот это мое. Он делал все то, что я хотел бы делать, и даже больше того», – рассказывал Колтрейн.

Вместе с трубачом Диззи Гиллеспи Чарли Паркер в середине 1940-х изобрел бибоп, революционное направление в джазе. Это была музыка нового времени – быстрая, неистовая, техничная. На ее фоне главный жанр предыдущего десятилетия – свинг, исполнявшийся биг-бендами, звучал беззубо и старомодно.

Вскоре после окончания Второй мировой войны Колтрейн попал в армию. Он служил в военном оркестре на Гавайях. С этим оркестром была сделана его первая аудиозапись. Зараженный «бациллой бибопа» рядовой Колтрейн отчаянно подражал Паркеру, но его техника была еще далека от совершенства.

Добиться его нашему герою помогла одержимость. Так («Одержимость») называется популярный художественный фильм о молодом джазовом барабанщике, но если искать в джазе артистов, воплощающих собой одержимость музыкой, то первым в ряду будет именно Джон Колтрейн.

Вернувшись после армии в Филадельфию, он играл во множестве ансамблей, как правило, невысокого полета и чисто развлекательного характера. Колтрейна это не смущало. Для него это был не столько заработок, сколько практика, необходимая для развития. Он упражнялся часами до и после концертов, он не переставал играть и в гостиничном номере, а когда возмущенные соседи начинали барабанить в стену, то переходил на беззвучный режим, в тишине перебирая пальцами клапаны саксофона. «Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь делал подобное», – говорил его друг саксофнист Джимми Хит. Так Колтрейн постепенно срастался с инструментом, становясь с ним единым целым.

Не было места, где бы он не продолжал упражняться, даже в туалете. Уже когда Колтрейн был знаменитостью, рок-музыкант Дэвид Кросби стал случайным свидетелем такой репетиции. «Дверь распахнулась, и в уборную, наяривая на саксофоне, вошел Колтрейн. Он не замечал никого вокруг и играл долго. Я никогда не видел человека, настолько погруженного в музыку», – вспоминал Кросби.

Топтание на месте

В 1949 году (Джону было тогда 23) одержимость дала первые результаты. Его заметил и взял к себе в оркестр сам Диззи Гиллеспи, один из отцов бибопа. В то время Колтрейн еще находился под сильным влиянием Чарли Паркера и, возможно, чтобы уйти от этого влияния, он переключился с альт-саксофона на тенор-саксофон.

В то время Колтрейн еще не нашел свой индивидуальный музыкальный язык, он был просто одним из профессиональных саксофонистов. Но он мог бы так и не обрести своей неповторимой манеры – просто не дожил бы до этого счастливого дня, потому что еще до попадания в оркестр Гиллеспи пристрастился к веществу, отправившему в могилу не один десяток отменных джазовых музыкантов.

В те годы криминальные личности разного рода были завсегдатаями джазовых клубов и искали дружбы со знаменитыми артистами. От них к джазменам пришли наркотики, самым «крутым» из которых в те годы считался самый убийственный – героин*. Его «крутизна» якобы объяснялась тем, что на нем сидел великий Чарли Паркер.

«Молодые люди наивно думали, что если они будут колоться, как Паркер, то станут играть так же хорошо, как он. Это заблуждение стоило жизни многим. И конечно, никто из них не играл, как Чарли», – говорил Бенни Голсон.

Далеко не все знали, что сам Паркер страшно страдал от своей зависимости и приходил в ярость, когда видел, как его подражатели превозносят наркоту. Он умер в 1955-м, ему было 34 года, а выглядел он так плохо, что приехавшие на место смерти полицейские описали его в протоколе как человека далеко за 50.

Колтрейн был одним из тех, кто купился на миф о «наркотике, который помогает стать гениальным». На личном опыте ему предстояло убедиться в обратном: только избавившись от героиновой зависимости, он смог претендовать на гениальность.

Из-за наркотиков Джон вылетел из оркестра Гиллеспи: насмотревшись на своего друга Паркера, Диззи терпеть не мог наркоманов. Следующие четыре года Колтрейн продолжал вариться в «джазовом котле», но без ярких достижений. «На меня долгое время не обращали особого внимания, потому что я был рад играть только то, что от меня требовалось, не решаясь добавить ничего от себя», – признавался позже Джон.

После почти 10 лет на сцене он все еще оставался одним из многих и это не могло не задевать. Когда Колтрейн получил от трубача Майлза Дэвиса предложение присоединиться к его квинтету, Джон согласился не сразу, полагая что это может быть очередная пустая трата времени. Да и к Майлзу он относился настороженно: они уже однажды играли вместе и не очень понравились друг другу.

Колтрейн стал работать с Дэвисом лишь потому, что альтернативное предложение от другого музыканта ему нравилось еще меньше. Так он стал тенор-саксофонистом коллектива, который вошел в историю джаза как Первый Великий Квинтет Майлза Дэвиса. И в этом ансамбле Колтрейн наконец познал успех и начал нащупывать свою индивидуальную манеру.

Взлет и падение

«Майлз странный тип, – объяснял Джон позже. – Молчит, не дает никаких указаний и всегда как будто чем-то недоволен и безразличен к тому, что делается вокруг. Сперва это смущало, а потом я решил: значит, я буду играть, как хочу».

В мемуарах Дэвис подтверждает это, рассказывая, что Колтрейн пришел в его квинтет с привычкой дотошно расспрашивать «начальство» о том, что и как надо играть. «Господи, как он меня достал! Я его считал профессиональным музыкантом и всегда хотел, чтобы те, кто со мной играют, сами находили свое место в музыке», – объяснял Майлз.

Ансамбль Майлза Дэвиса стал той вольной средой, в которой впервые по-настоящему стала раскрываться собственная манера Колтрейна, прежде зажатая привычкой следовать чужим советам. Скромному и тихому Джону было нужно встретить такую сильную личность, как Дэвис, чтобы научиться самостоятельности.

В отличие от большинства лидеров оркестров, Майлза не волновало, что саксофонные соло Колтрейна тянутся намного дольше, чем его собственные. Только однажды он спросил, почему Трейн (так звали нашего героя коллеги) играет так много и долго. «Мне просто всегда трудно найти подходящее место, чтобы завершить соло», – попытался оправдаться Джон. «Завершить соло несложно, – усмехнулся Майлз, – просто вынь саксофон изо рта».

Сотрудничество с Дэвисом принесло Колтрейну первую большую известность. Наладилась и личная жизнь: Джон женился на Наиме Граббс. В ее честь он сочинил одну из самых известных своих баллад.

Судя по рассказам современников, в среде джазовых музыкантов Колтрейн выделялся не только талантом, но и своими человеческими качествами – в принципе, самыми простыми: добротой, скромностью, сдержанностью. Но в артистическом мире, где нормой было самолюбование, это выглядело необычно.

Майлз Дэвис: великий трубач, "злой и стильный"

В первом браке у Джона была приемная дочь Антония, к которой он относился как к родной. Она вспоминала, что Колтрейн мог примчаться сразу после концерта домой, чтобы на полученный гонорар купить ей новые ботинки. Никто не ожидал, что джазмен сразу после выступления может спешить домой к дочке, вместо того чтобы «зависнуть» в клубе до утра.

Но первый успех был коварен: почувствовав себя в благополучии и сытости, Трейн приналег на наркоту. Майлзу, самому недавно прошедшему через наркотический ад, было мучительно смотреть на молодого талантливого музыканта, все глубже увязающего в зависимости. Однажды на репетиции он избил Колтрейна, когда тот обмяк и заснул после укола. К сожалению, урок не помог и Джона пришлось уволить.

Это был серьезный удар: в отличие от времен работы у Гиллеспи, теперь Колтрейн понимал, как много теряет – и в первую очередь, коллектив, где он начал расти как оригинальный музыкант. Джон заперся дома и, пережив страшные ломки, освободился от зависимости навсегда.

По словам самого музыканта, после этого освобождения в течение года с ним произошел духовный переворот. Он понял, чего именно хочет от музыки, тогда как раньше занимался ею из безотчетного желания. «Я смиренно попросил у Господа дать мне возможность приносить людям счастье своей музыкой», – говорил он. «Можно сказать, что с этого времени у него появилась особая миссия», – считает один из биографов нашего героя Эшли Кан. Колтрейн не знал, что на эту миссию ему отведено ровно 10 лет жизни, но он успел ее выполнить.

Гигантские шаги

Вернувшись к жизни с новыми силами и планами, в 1957 году Колтрейн выпустил свой первый сольный альбом, выступал и записывался с легендарным новатором-пианистом Телониусом Монком, учась у него необычной музыкальной логике, и в конце концов Майлз Дэвис позвал его обратно.

Главным плодом этого «второго захода к Майлзу» стала Kind Of Blue (1959), самая популярная пластинка в истории джаза. Ее еще называют пластинкой, которую любят даже те, кто не любит джаз. Майлзу и его команде удалось создать нечто одновременно авангардное и очень доступное, сложное и в то же время простое.

Удивительно, как Колтрейн с его довольно напряженной манерой игры смог органично вписаться в пространство музыки Дэвиса, которую критики и публика окрестили кул-джазом, то есть джазом прохладным, невозмутимым, отстраненным. В этом был секрет Дэвиса: он давал коллегам необходимый простор, в результате чего, даже несмотря на быстрые пассажи, в его композициях оставалось много «воздуха». Был в этом и секрет Колтрейна, в чьей игре, при всей ее интенсивности и пулеметной скорости, не было ничего грубого, плотского. С каждым годом его игра и вправду приобретала все больше духовного измерения.

Удивительно и то, что в перерывах между сессиями записи Kind Of Blue Колтрейн успел записать другой эпохальный альбом – на этот раз свой собственный. С вышедшей в 1960 году пластинки Giant Steps, уже пятой в его сольной дискографии, отсчитывают появление «настоящего Колтрейна». Диск состоял исключительно из вещей, сочиненных самим саксофонистом, и стал вехой в истории джаза. Это была еще более техничная и завернутая музыка, чем бибоп: сложные последовательности аккордов были ближе к математике, чем к нехитрым блюзовым гармониям, из которых вырос джаз. И в то же время в музыке Колтрейна чувствовались не только математический расчет и интеллектуализм, но и большая витальность.

Четверо смелых

Giant Steps показал, что Колтрейн созрел для того, чтобы самому стать лидером оркестра. Он мог бы остаться у Дэвиса ради больших денег и стабильности – квинтет Майлза был популярнейшим ансамблем того времени, – но предпочел свободное плавание.

В собранный им квартет вошли пианист Маккой Тайнер, контрабасист Стив Дэвис и барабанщик Элвин Джонс. Этот состав, просуществовавший пять лет, часто называют идеальным джазовым квартетом, лучшим из всех, что были в истории музыки.

В 1961 году колтрейновский квартет выпустил альбом My Favorite Things, содержавший одноименную 14-минутную авангардную переработку песни из популярного бродвейского мюзикла «Звуки музыки». Колтрейн играл на сопрано-саксофоне, что само по себе было нетривиально, так как этот инструмент ассоциировался с джазом прошлых лет. А беззаботную вещицу из мюзикла он превратил в гигантское музыкально-философское полотно, ставшее одним из знаковых номеров, а в сокращенном виде – большим хитом на радио.

До начала битломании и появления рок-музыки оставалось еще несколько лет, а ранний американский рок-н-ролл считался жанром примитивным и подростковым. Главной музыкой эпохи начала 1960-х на Западе был джаз, и Колтрейн стал его новым героем.

Его квартет выпускал по два-три, а то и четыре альбома в год, стремительно развиваясь от пластинки к пластинке. Это были те самые гигантские шаги, заявленные в названии Giant Steps. Помимо новизны и энергии Колтрейн удивлял вариативностью. Он был хорош и в зубодробительном авангарде, и в лирических балладах, как, например, на альбоме 1963 года, записанном совместно с патриархом классического джаза Дюком Эллингтоном.

Время расцвета творчества Колтрейна совпало с эпохой борьбы негров против расовой сегрегации. В моду входил афроцентризм – усиленный поиск африканских корней. Многие джазмены переоделись в африканские наряды и взяли себе соответствующие имена, наполняли джаз элементами традиционной музыки черного континента. Обращался к африканской традиции и Колтрейн, но он был радикалом в творчестве, а не идеологии. Африка была для него таким же очагом культуры, как и другие регионы планеты. Его интересовал весь мир, а не отдельные части, поэтому в его музыке слышны и африканские, и индийские мотивы, и Бах, и Стравинский, и многое другое.

История Нэта Кинга Коула: джаз, эстрада и расовые предрассудки Соединенных Штатов

В отличие от многих джазменов, Колтрейн избегал политических заявлений, но это не значит, что ему было безразлично происходящее в мире. Но свои мысли и чувства он транслировал с помощью музыки. Так было с молодости. Как вспоминал его друг Бенни Голсон, «Джон был таким молчуном, что мне приходилось говорить за него. Он начинал "говорить", только когда вставлял мундштук саксофона в рот».

Когда в сентябре 1963 года куклусклановцы взорвали бомбу в афроамериканской церкви города Бирмингема, штат Алабама, убив четырех черных девочек-прихожанок, Колтрейн написал пронзительную балладу Alabama, действовавшую на слушателей сильнее любых слов.

Во время турне по Японии в 1966 году Колтрейн настоял на том, чтобы, несмотря на загруженный график, обязательно посетить Хиросиму и помолиться у мемориала жертвам американских атомных бомб. В память о погибших и с надеждой, что подобное никогда не повторится, он играл в этом туре свою композицию Peace On Earth.

Любовь всей жизни

Высшей точкой периода «классического Колтрейна» стал альбом A Love Supreme, вышедший в 1965 году. В то время у музыканта была уже новая семья: он женился на пианистке и арфистке Элис. У них родились три сына, плюс в этом браке у Джона появилась еще одна приемная дочь.

По воспоминаниям Элис, сочиняя материал для A Love Supreme, Колтрейн несколько недель провел взаперти на втором этаже их дома. И когда наконец он спустился к семье, то произнес: «Впервые я абсолютно точно знаю, что буду играть на записи». A Love Supreme вышел, когда в мире уже вовсю гремела рок-музыка, оттесняя джаз на задний план. Но эта пластинка проникала через все жанровые барьеры, произведя колоссальное впечатление на многих рокеров.

A Love Supreme представляла собой сюиту, созданную в благодарность Богу за Его любовь и сотворенную Им Вселенную. На конверте пластинки Джон поместил написанную им поэму. Вот ее фрагмент: «Бог есть. Это так прекрасно. Благодарю Тебя, Господь. Бог есть всё. Помоги нам преодолеть наши страхи и слабости. В Тебе всё возможно».

Воспитанный в методистской церкви, после духовного прозрения 1957 года Колтрейн стал тем, кого принято называть экуменистами: принимал все земные религии и духовные учения как грани постижения Единого Бога. Кроме того, он изучал математику и физику как средство постижения Вселенной.

Казалось, в A Love Supreme Колтрейн достиг предельной гармонии, но духовные и музыкальные поиски вели его дальше. В этих поисках ему пришлось расстаться с прежними соратниками, музыкантами его квартета. Объединяясь с другими, например молодым барабанщиком Рашидом Али, саксофонист двинулся дальше, в область фри-джаза, то есть музыки, свободной от каких-либо форм.

Всё по науке

Свои новые эксперименты он представил публике на фестивале в Ньюпорте летом 1965-го. И тут выяснилось, что далеко не все поклонники Колтрейна готовы к такому повороту. Очевидцы свидетельствовали, что в ходе концертов 1965–1966 годов зал порой покидала половина аудитории. Далеко не все могли выдержать получасовые импровизации, представлявшие собой бешеный поток резких атональных звуков. Но тем, кто понял Колтрейна, казалось, что они улетают вместе с ним в космос.

Душа общества: 90 лет со дня рождения Рэя Чарльза

Пример творчества «нового» или позднего Колтрейна был выпущен на виниле в 1966 году под названием Ascention («Восхождение»). Критики окрестили это антиджазом, а сам музыкант говорил: «Меня вообще смущает слово "джаз". То, что я играю, называется Джоном Колтрейном».

В те годы в моду входила восточная духовность, и название нового альбома Колтрейна Meditations (1966) казалось как нельзя кстати. Но на тех, кто, купив пластинку, рассчитывал услышать успокаивающие индийские раги, с первых секунд обрушивалась скрежещущая и скрипящая лавина фри-джаза.

Однако то, что на первый взгляд казалось звуковым хаосом, на самом деле было результатом долгих изысканий Колтрейна в области гармонии и математики. Среди прочего он создал геометрическую схему, связывающую математику и музыкальные тональности.

Поразительно, что Колтрейн, полжизни подстраивавшийся под ожидания других, теперь был абсолютно непреклонен. Он создавал музыку, выражавшую самое сокровенное, – кто из настоящих творцов променяет такое счастье на коммерческий успех?

Колтрейн работал так интенсивно, что за пару лет позднего периода записал материала на шесть прижизненных и десятки посмертных альбомов. Это настоящая музыкальная вселенная, которая кажется бесконечной.

Святой Джон

Один Господь знает, куда бы Колтрейна привели его эксперименты, проживи он хотя бы на пару лет дольше. Но в начале 1967 года Джон, никогда прежде не жаловавшийся на хвори, начал чувствовать себя плохо. Врачи обнаружили рак печени. Колтрейн продолжал работать, но болезнь развивалась быстро. Он умер 17 июля 1967 года, ему было 40 лет.

Приемная дочь от второго брака вспоминала, как ее удивили слова матери о последних минутах земной жизни Колтрейна. «Она говорила, что его уход, его смерть была прекрасна. Она использовала именно это вроде бы такое неподходящее к случаю слово. Но она сказала, что он испустил последний вздох и мирно отошел ко Господу, и это было прекрасно».

Труба горит: 120 лет Луи Армстронгу

Скоропостижная смерть заставила многих пересмотреть свое отношение к позднему творчеству Колтрейна. Теперь в нем видели не какофонию, а откровение, недоступное поверхностному слушателю. За полвека, миновавших с его ухода, интерес к музыканту не только не угас, а наоборот, вырос. Число посмертных альбомов измеряется даже не десятками, а сотнями. Его музыка стала источником вдохновения не только для джазменов, но и для представителей рока, хип-хопа, академической музыки, поэтов, художников, кинематографистов. Он ориентир для тех, кто смотрит на искусство как на пространство духовного поиска.

«У меня было особое ощущение, когда мы работали вместе с ним, – вспоминал барабанщик Элвин Джонс. – Джон не был обычным человеком. Не только в смысле таланта. Мне казалось, что он был ангелом, посланником из другого мира. Это не пустые слова, я говорю их, исходя из большого личного опыта».

Уже через два года после смерти музыканта семейная пара Кингов из Сан-Франциско открыла церковь Святого Джона Колтрейна. Они утверждали, что духовно пробудились на одном из концертов в 1965 году. Какое-то время община поклоняющихся Колтрейну существовала как некое чудачество, но в начале 1980-х у нее появился официальный статус, когда она присоединилась к Африканской православной церкви, структуре, существующей в США.

Сегодня ее просторный храм украшен множеством икон Джона (а коли речь идет о православии, то уместнее называть его Иоанном) Колтрейна, написанных в греческой традиции. На них музыкант с саксофоном, из которого вырываются языки духовного пламени. На богослужениях звучит альбом A Love Supreme и одноименная поэма Колтрейна.

Если же вынести за скобки религиозную экзальтацию, то судьба Колтрейна может быть примером того, как человек, много лет следовавший указаниям других, в конце концов нашел не только свой голос, но и смелость следовать этому голосу до самого конца.

_______________________
* Редакция журнала «Профиль» не одобряет употребление наркотических и психотропных веществ, они опасны и вредны для здоровья