– Вы завершили второй сезон в качестве дирижера Российского национального оркестра. Среди всего, чем был богат этот сезон, могли бы вы назвать несколько наиболее запомнившихся, важных для вас событий?
– Фактически я в оркестре уже почти три года, ведь мы начали сотрудничать еще до моего зачисления в штат. Три года – довольно ощутимый срок. Было сыграно большое количество концертов, программ, и запоминающихся событий было немало. Но если говорить о завершившемся сезоне, то я бы выделил три вечера.
Осенью у нас был концерт в абонементе «Весь Стравинский» в Концертном зале Чайковского – это авторский цикл Ярослава Тимофеева, предполагающий исполнение всех сочинений Стравинского в хронологическом порядке. Закончился третий год абонемента, и мы добрались уже до неоклассического периода, сыграли два замечательных неоклассических балета Стравинского – «Поцелуй феи» и «Аполлон Мусагет». Это гениальная музыка, которая находится немного в тени первых трех балетов Стравинского – «Жар-птицы», «Петрушки» и «Весны священной», – и играется не очень часто. Поэтому я был рад возможности исполнить эти замечательные произведения именно с РНО.
Вторым важным событием стал концерт в Большом зале консерватории, где я впервые в Москве дирижировал симфонией моего любимого композитора – Густава Малера. Это было мое первое выступление с симфонией Малера в Москве. Мы исполнили цикл «Пять песен на стихи Рюккерта» (солировала замечательная Елене Гвритишвили) и Пятую симфонию, которая является серьезной вершиной для любого оркестра и любого дирижера.
Третьим событием стал недавний концерт в рамках абонемента Musica sacra nova, посвященного духовной музыке эпохи СССР. Мы исполнили три музыкальных раритета: Agnus Dei Александра Вустина с хором Intrada, симфонию Алемдара Караманова «Совершишася» и монументальное полотно Софии Губайдулиной «Аллилуйя». Это шаг в сторону нетривиального репертуара, который не так часто исполняется и оркестрами, и дирижерами. Помимо трех названных, были и замечательные концерты в Большом зале консерватории, и гастроли в Китае, и многое другое. Это был очень насыщенный сезон.
– Имя Алемдара Караманова сегодня не так чтобы широко известно. Вы как-то сказали, что этот композитор стал для вас большим открытием. Это так?
– Абсолютно. И я рад уже второй возможности исполнить его музыку. Первый раз она звучала с Российским национальным молодежным симфоническим оркестром, в том же абонементе, но в предыдущем сезоне – тогда мы исполняли симфонию «Бысть», посвященную теме Апокалипсиса.
Композитор, на мой взгляд, проверяется по какой-то внутренней силе. Нравится тебе музыка или не нравится, близка она тебе или не близка, но, приступая к освоению партитуры, ты можешь ощутить силу человека, создавшего ее. И, как правило, все те композиторы, чья музыка дошла до наших дней и активно исполняется, обладали огромной внутренней силой. Это не всегда выражено в какой-то внешней мощи, совсем нет. Моцарт – удивительно лаконичный композитор, но очень сильный внутри. Дебюсси, например, воздушный, утонченный, но это очень сильный автор. Ты чувствуешь вот эту художественную силу внутри человека, который ее написал.
И было очень приятно, открыв впервые симфонию Караманова, буквально с первых звуков почувствовать, что это композитор удивительной внутренней силы. Его симфонии совершенно разные. Например, «Бысть» – она для гигантского состава, и в ней внутри много всего происходит. Апокалиптичные картины, которые он нарисовал, – это одно из самых удивительных изображений конца света в музыке, которое мне вообще доводилось встречать. А «Совершишася» – совсем другая. Она посвящена последним дням и часам жизни Иисуса Христа на кресте, и художественная задача решена по-иному. Это такой музыкальный минимализм, совмещенный с гигантизмом, потому что состав большой, но сам язык очень минималистичный. И методичный поход к ключевой точке симфонии, к кульминации, – в этом был огромный, мне показалось, художественный, идеологический смысл. Через повторяющиеся паттерны, которые символизировали и предсмертное дыхание, и мучения, и путь последних дней, музыка в финале приходит в удивительный мажор и минор – то есть двойственную тонику. И всё это написано с кристальной чистотой идеи.
Я очень оптимистично смотрю на будущую судьбу сочинений Караманова, которого стали открывать не только у нас, но и на Западе. Думаю, что он постепенно займет важное место в истории развития русской симфонической оркестровой музыки.
– Расскажите о предстоящем фестивале РНО, который посвящен юбилею Шостаковича. В день, когда вы будете дирижировать, заявлен не только Шостакович, но и ваш любимый Малер.
– Программа фестиваля вращается вокруг юбиляра. Шостакович – это и международная фигура, известная во всем мире, и настоящий летописец нашей истории. Наша программа выстроена, как некие круги на воде, вокруг его имени.
В начале концерта прозвучит вокальный цикл Шостаковича «Шесть песен на стихи японских поэтов» в исполнении Игоря Морозова. Мне было важно провести линию связи с Малером, который был одним из главных композиторов в жизни Шостаковича и повлиял на него как по духу творчества, так и по инструментовке, использованию оркестра. Малер, написавший «Песнь о Земле» на стихи китайских поэтов, создает здесь некую смысловую параллель.
Вторым номером станет произведение молодого композитора Владимира Горлинского, написанное специально для фестиваля и посвященное Шостаковичу. Мне кажется, что это сочинение попробует передать дух композиторской природы этого автора. А во втором отделении мы исполним монументальную трагическую Шестую симфонию Малера. В других концертах она, возможно, единолично занимала бы место, и больше ничего вместе с ней не исполнялось. Но поскольку у нас фестиваль, все программы немножко более масштабные, есть возможность исполнить много музыки.
– А какой Шостакович вам ближе: молодой или зрелый?
– Я стараюсь воспринимать любимых авторов в целостности их пути. В первых работах уже видно, что будет волновать человека дальше. Взрывная энергия, некий дискомфорт, колкость – всё это есть и в Первой симфонии, и в Пятнадцатой. В конце жизненного пути ты видишь внутри музыки того же юношу с той же жаждой жизни.
Я очень люблю Четырнадцатую и Пятнадцатую как итог, а также Четвертую симфонию. Четвертая – это Рубикон, после которого под внешним давлением изменился его выразительный язык. Но не считаю, что он отказался от своего художественного «я», как, например, считала Уствольская. Идеи и мысли, которые он вкладывал в музыку, не изменились, они остались очень честными, очень правдивыми. Да, конечно, в чем-то изменился язык. Но потом, тем не менее, в течение жизни у него всё равно был ряд сочинений, в которых он позволял себе уже отойти от такого более конформистского языка, например Второй скрипичный концерт. Поэтому Шостакович мне важен целиком.
И, конечно, самая большая трагедия для меня как человека, который дирижирует не только симфоническую музыку, но и оперу, – то, что с ним случилось на этом поприще. Из-за оглушительной критики, обрушившейся на Шостаковича в 1936 году после премьеры его оперы, мы потеряли, возможно, главного русского оперного композитора XX века. «Нос», «Леди Макбет Мценского уезда», незаконченная опера «Игроки» – абсолютные шедевры, как и Тринадцатая, Четырнадцатая симфонии и многочисленные вокальные циклы. Если бы он продолжил писать в этом жанре, то написал бы еще массу интереснейших, глубоких опер о нас самих, о нашей жизни. Потому что и «Леди Макбет», и «Нос» – некое зеркало, которое позволяет нам посмотреть на какие-то, может быть, даже очень страшные черты нашего естества. Мне было важно исполнить его вокальный цикл, потому что я считаю, что он мастер работы со словом на русском языке.
– Что дает вам работа с РНО с чисто музыкальной точки зрения?
– Не устаю повторять, что РНО – в первую очередь коллектив очень высокой музыкальной культуры. Это является его отличительной чертой. Это коллектив замечательных музыкантов с замечательным отношением к музыке, с пониманием музыки. Я очень ценю время, которое провожу в РНО, потому что здесь происходит обмен, и я как дирижер многому учусь, наблюдая, как музыканты оркестра интерпретируют и исполняют те или иные соло внутри симфонии, выказывают свое личное отношение к музыке, которую мы играем. Значение этого сотрудничества для меня нельзя переоценить. Оно меня очень воспитало и на многое в музыке открыло глаза.
– Сначала вы учились в консерватории как скрипач. Была ли уже тогда мысль о возможности стать дирижером или это пришло позже?
– Такая мысль у меня была с подросткового возраста, с тех пор как впервые в колледже попал в симфонический оркестр. Меня сразу увлекла симфоническая музыка, и я почти сразу захотел быть дирижером. Но, поступая в консерваторию в 18 лет, рассудил, что еще рано. Я тогда еще не сформировался как музыкант и человек. Теперь, оглядываясь назад, точно уверен, что это было правильное решение, потому что дирижирование – это, за редкими и исключительными примерами, вторая профессия.
Молодой выпускник консерватории в 23–24 года может оказаться психологически, профессионально и музыкально не готов к первым приглашениям сотрудничества с большими коллективами, так как еще сам находится в активном поиске своего слышания, своего чувства стиля, у него идет стадия накопления жизненного опыта. Поэтому, только окончив консерваторию как скрипач и начав работать в оркестре, я получил второе высшее образование и уже тогда сделал ставку на дирижирование.
– Вы дирижер Российского национального оркестра, а с этого года еще и главный дирижер «Новой оперы». Кроме того, выступаете и с другими оркестрами. Тяжело ли совмещать участие в столь крупных проектах?
– Однажды в детстве на уроке по скрипке мой педагог спросила, устал ли я, на что я сказал, что устал. Она ответила: «Сядь, посиди». А мама потом заметила: «Никогда не говори, что устал, и не будешь уставать». Ведь то, что ощущаешь, часто зависит от того, какими словами ты это описываешь. В какой-то момент я перестал употреблять слово «работа». Я не «хожу на работу», а иду играть музыку Рахманинова, исполнять Шостаковича, репетировать «Ромео и Джульетту» Чайковского или оперы Верди. Слово «работа» отсутствует в моем лексиконе. Если прямо отвечать на вопрос – я не устаю просто потому, что не говорю об этом. Я верю в это.
– Для своей первой постановки в «Новой опере» вы выбрали редкую оперу Мечислава Вайнберга «Портрет». Почему именно ее?
– Эта опера никогда не исполнялась в России (только в ГИТИСе, кажется, в конце 80-х ставили несколько сцен под рояль). Была единственная постановка в Польше.
Тут сошлись несколько факторов. Идеология «Новой оперы», заложенная ее основателем Евгением Колобовым, направлена на расширение репертуара, и это близко моему мироощущению. Я сразу понял, что хочу поставить оперу на русском языке, и «Портрет» стал абсолютным попаданием.
Вайнберг за последние годы открылся миру как настоящий мастер оперной музыки. «Пассажирка» и «Идиот» по Достоевскому ставятся во всех лучших театрах мира. Это яркий пример того, как человек, который еще буквально 15 лет назад был почти никому в этом качестве не известен, никому не нужен, уже сейчас является своего рода оперным классиком. У «Портрета» пока не было такого шанса, мне кажется, потому, что Гоголь, по мотивам повести которого написана опера, не так известен на Западе, как Достоевский. Но я надеюсь, что наша постановка даст этому замечательному произведению новый шанс.
Тут вообще многое для меня сошлось. «Портрет» – это действительно очень важная повесть. Она своего рода моральный камертон для любого деятеля искусства, который рано или поздно вступает в некие компромиссы с окружающей действительностью, с самим собой. И я нередко ее перечитываю, просто чтобы «обнулить» сознание, потому что эта история не политическая, она исключительно про отношения человека и искусства. И Вайнберг мастерски подчеркивает это, даже углубляет. Все персонажи, которые окружают главного героя, пытаются отщипнуть какие-то куски от него, его принципов, от его веры в искусство и в итоге съедают его целиком.
Это еще и сказка о потерянном времени. Однажды можно оглянуться и понять, что потратил его не на то, что было необходимо, а вернуть время невозможно. Рассказ и опера содержат манифест служения искусству, который крайне важен для меня, и я надеюсь, что нам удастся его проявить в постановке.
