Как Восток стал частью политической культуры России

Россия – это не часть Запада или Востока. Но Восток – это часть России: его народы начиная с XI века массово вовлечены в развитие нашей политической цивилизации по своей воле или через завоевание их русскими, а с середины XVI века наиболее масштабно представлены в многонациональном и многоконфессиональном российском обществе. Представлены в первую очередь и наиболее заметно там, где проявляется общность исторического пути народов России, – в деле защиты своей независимости и уникальной ниши в мировых делах. Влияние Востока на политическую цивилизацию России было не прямым, а опосредованным: не путем заимствования конкретных общественных практик, институтов или культурных особенностей, а через интеграцию человеческих сообществ и их участие в становлении и развитии многонационального русского государства.

Неудивительно, что изучение Востока начинается в России очень поздно, только после присоединения Казахстана и завоевания Средней Азии в середине XIX века. По наблюдению Дмитрия Сергеевича Лихачёва, «среди всех остальных европейских литератур древнерусская литература имеет наименьшие связи с Востоком». Думается, что дело здесь в своеобразной форме того, что Лев Николаевич Гумилёв называл «аберрация близости» – эффект, при котором близкие к нам исторические происшествия кажутся многократно более важными, чем даже самые грандиозные события прошлого.

Но в нашем случае искажение возникает из-за действительной физической близости объекта: в отличие от всех других соседей России народы Востока всегда, с момента возникновения первой русской государственности, были для нее больше, чем просто соседями. Они постоянно и много присутствовали в русской жизни не только как внешние противники или союзники, но как непосредственные ее участники, хотя и отличающиеся культурным своеобразием.

Особенность отношений России именно с Востоком в том, что эти отношения непрерывны и во многом поэтому как будто незаметны для их участников, проходят исподволь. На поверхности кипели политические противоречия и порой очень жестокие войны, а внизу шла тихая работа обеих цивилизаций, постоянно дополняющая новым опытом твердую основу, прототип которой создается уже на заре Древнерусского государства.

То, что в России от Востока – это не органичное внешнее заимствование, а ее естественная часть с настолько незапамятных времен, что задумываться об истинных ее размерах и значении даже не приходит в голову. Черты Запада в России очевидны, а Востока практически незримы. Их, как и тюркские слова в «Слове о полку Игореве», глаз неспециалиста не замечает.

Почему это произошло?

Но почему среди всех европейских народов именно русский оказался наиболее восприимчив к другим этническим и религиозным сообществам, если они сами не устанавливали подобно Западу жестких цивилизационных барьеров?

На первом месте, как всегда, география: между русскими землями и их соседями, в первую очередь ближайшим Востоком, никогда не было выраженной топографической границы. С отсутствием объективных причин для разделения связано появление концепции «борьбы леса и степи» – якобы цивилизационного противостояния земледельцев и кочевников, возникшей в XIX веке для обоснования европейской принадлежности России и одновременно ее отличий от западных соседей. Однако именно отсутствие взаимного культурного отторжения в условиях действительно «общей» географии сделало народы Востока наиболее массовыми участниками русской истории. А вот на Западе, где границы были такими же открытыми, а культура вроде бы более близкой, такого сближения не возникало никогда.

Важную роль играла многочисленность восточных славян (а затем русских) по сравнению с ближайшими восточными народами. Даже в период своего наибольшего могущества численность половцев была почти в 10 раз меньше населения Русских земель. В силу особенностей хозяйственной деятельности кочевники могли выставить более многочисленные армии, но не могли рассчитывать на поглощение оседлых народов. У восточных славян никогда не было причин бояться такого поглощения, поэтому они с самого начала общения успешно включали кочевых соседей в свою политическую жизнь и военную деятельность.

Почему Победа в Великой Отечественной еще долго будет определять положение России в мире

Кроме того, в русских землях очень быстро происходит переход от этнического к политическому при определении лояльности отдельного человека. Основоположник отечественной школы геополитики Матвей Кузьмич Любавский отмечал, что уже к началу XII века русские земли «были не племенными союзами, а чисто политическими (…) и назывались они не по именам племен, а по именам главных городов: Новгородская, Полоцкая, Смоленская, Ростово-Суздальская, Волынская, Галицкая, Киевская, Черниговская, Переяславская, Муромо-Рязанская». Изначально присущая и затем закрепившаяся в государственном устройстве привычка опираться на политический, а не этнический фактор существенно облегчала включение в состав государства представителей иных национальных и религиозных сообществ.

И, наконец, русские очень рано начинают жить своим умом, а их правители – принимать решения исходя из практических, а не идеологических соображений. Уникальная в религиозном отношении страна-цивилизация была свободна от норм, навязываемых в рамках более широких сообществ. Для сравнения, например, в Испании отношение к иноверцам находилось под определяющим влиянием общей для народов Западной Европы Римской католической церкви. Она заставила испанских королей уже ко второй половине XV столетия отказаться даже от ограниченных практик сотрудничества с мусульманами, а после завершения Реконкисты массово крестить их или изгнать за пределы своей державы. После завоевания Казани в 1552 году царем Иваном IV Васильевичем на уровне обычной жизни «все осталось по-прежнему». И уже в 1558-м отряды татар и других народов Поволжья вместе с русскими участвовали в Ливонской войне, составив четверть всего вторгшегося в орденские земли войска.

Идеология в России постоянно приспосабливалась к решению практических задач и почти никогда их не определяла. А поскольку наша государственность складывалась самостоятельно, не зная «правильного пути» и не имея перед собой руководящей модели развития, то была исторически предрасположена воспринимать тех, кто сам не требовал подчинения определенному стандарту и был готов к такой же, как и Россия, гибкости. В силу своих цивилизационных особенностей и общественного уклада этими качествами обладает ближайший к России Восток, в первую очередь кочевые народы евразийской степи.

Как это происходило?

Восток впитывается Россией и сам становится ею через самую важную для русской государственности сферу общественной жизни – оборонительную и военную вообще деятельность. Принятые в пределы Киевской державы малые кочевые народы – Чёрные клобуки, берендеи и торки – в XI–XIII веках воевали на стороне Руси с половцами. А касимовские татары с середины XV века в одном ряду с русскими добивали остатки ордынского государства на Волге, сражались с Литвой и Орденом.

Истоки поведения: как формировалась внешнеполитическая культура России

Выходцы из Казани наряду со многими другими мусульманами сливались с русской аристократией в служении общим военным интересам в период формирования «служебной» системы в XV–XVI веках. Сибирские татары и башкирская конница на протяжении следующих 250 лет исправно отражали попытки недружественных соседей вторгаться в пределы расширившегося на Восток российского государства.

Для русских оборона и процесс внутренней консолидации незаметно переходят в наступление, участником которого может стать каждый, кто готов присягнуть на верность централизованной державе и ее правителю. Для представителей Востока, гибких в определении своей политической лояльности, это было не особенно сложно – они сначала сражаются против русских, а потом участвуют в их внутриполитических делах и просто верно служат русским правителям.

С XVI века представители военно-аристократического сословия приучаются нести службу в смешанных коллективах: «служилые татары» шли в бой под руководством русских командиров, а представители татарской аристократии назначались руководить московскими полками. В Смутное время (1598–1613) «служилые татары» подобно всем русским дворянам сражались как на стороне правительства, так и в лагере самозванцев, часто на поле боя сталкиваясь со своими соплеменниками.

Постоянная близость с Востоком много дала России в культурном и демографическом плане – достаточно вспомнить, что к концу XIX века, по оценкам Василия Осиповича Ключевского, порядка 17% русской аристократии имели татарское и ногайское происхождение. В результате элита и военная организация России приобретает особый имперский характер задолго до формального провозглашения империи. И сохраняет его вплоть до момента глубокого кризиса всего государства: сперва в имперском, на рубеже XIX–XX веков, а затем и в советском, в момент распада СССР, изводах.

К чему это вело?

В чем самое важное отличие России от Византийской империи, с которой русская государственность была теснее всего связана на идейном уровне? Обе державы возникли и развивались как многонациональные в своей основе и уникальные по положению в рамках христианского мира цивилизации. Главное отличие, определяющее их как участников международной жизни, – это тип самоотождествления, то есть представления о себе и государстве как едином комплексе моральных и философских установок. В Византии это представление было исключительно целостным, но одновременно крайне статичным и невосприимчивым к внешнему влиянию. В России на фоне отношений с ближайшим Востоком, да и другими этническими и религиозными сообществами, оказывавшимися в ее орбите, возникает привычка к немедленному вовлечению вчерашних «чужих» во все сферы русской общественной жизни.

Постепенно формируется особый, очень прочный в своем ядре тип самоотождествления: это самоценность (глубокое убеждение в собственной значимости и праве на существование) и независимость от иных этических систем, но во всем остальном чрезвычайно гибкий в принятии обстоятельств и требований практического характера, превращающий последствия прагматических решений в новую норму. Решение великого князя Василия II Тёмного о поселении татарских царевичей Касима и Якуба в пределах русских земель было в 1452 году отчасти даже вынужденным. Но именно оно закрепило привычку не видеть этнических и религиозных отличий соратников по борьбе Русского государства против давления Запада на его ценности и интересы.

Что общего у "стояния на Угре" и сегодняшних событий на Украине

В итоге Византия погибла, не выходя из оборонительной позиции, а Россия двигается вперед, чередуя вынужденные отступления с еще большим расширением пространств и увеличением числа народов внутри своих границ. А Чёрные клобуки, касимовские татары, казанские царевичи и мурзы, другие «свои» люди Востока не стоят в сторонке в ожидании жалования, а проходят с русскими весь предназначенный отрезок истории.

На более практическом уровне Россия быстро усваивает чисто восточную манеру войны подобно накатывающим и отходящим волнам, когда ни одно сражение не может считаться решающим, а отступление никогда не означает признания своего поражения. Русские князья ходят вместе с кочевниками на Степь, привыкают к войне, где на первом месте осторожность и осмотрительность, а не рыцарские подвиги ради служения Церкви или прекрасной даме. Такого опыта нет более ни у одного европейского народа, и он является фундаментальным отличием русского оперативного кодекса. Можно предположить, что возвращение особой «тягучей» манеры вести войны уже в московский период русской истории стало естественным в силу не только адаптации к противнику, но и наличия в нашей политической культуре соответствующей базы.

Но вместе с тем неспособность отделить от себя ближайший Восток стала причиной провала попыток создать в XIX–XX веках колониальную политику в Казахстане и Средней Азии. Россия пришла в Туркестан по соображениям имперского престижа, что диктовало необходимость воспринимать новые владения в качестве колоний. Однако на практике политика там стала продолжением общего внутрироссийского стремления к преобразованиям, а не отдельным направлением государственной деятельности. В российском исполнении классический европейский эксплуататорский колониализм был невозможен – Восток сразу же стал «своим».

Политика советского периода способствовала закреплению в российской политической культуре образа Средней Азии как наиболее близкого из всех «чужих». Хотя на практике создавала между Россией и народами региона крепкие разделительные барьеры. В настоящее время неспособность отделить Восток цивилизационной границей мешает выстраивать нашу политику в регионе так же, как это делают Китай или страны Запада. Наши соседи видят в России очень много своего и полагают, что она должна относиться к ним иначе, чем те, для кого ближайший к нам Восток не является частью их цивилизации.

Уникальная культура стратегического управления многонациональной державой среди прочего базируется на невозможности жесткого отграничения от остальных. И известное полуироничное высказывание Владимира Путина, что российские границы нигде не заканчиваются, имеет особый смысл. Речь не о стремлении к бесконечной экспансии, а именно о пределах России как цивилизационном феномене. Тем более что непрерывность российской суверенной истории не предполагает резких качественных изменений на стратегическом уровне, действует накопленный столетиями опыт. Полностью «отменить» этот опыт не смогли даже самые решительные действия в советскую эпоху.

Поэтому политикам будущего придется, выстраивая стратегию и принимая тактические решения, исходить из того, что цивилизационные «ворота» на самый близкий к России Восток всегда останутся открытыми. С точки зрения не контроля над физическими границами (здесь общий мировой тренд – ужесточение), а непрерывности культурного пространства. Страны Европы с таким феноменом не сталкиваются и заимствовать их подходы – постколониальные или неоколониальные практики – мы едва ли можем. Так что, если исключить радикальные сценарии восстановления общего политического бытия, Москве, вероятно, предстоит выработать в отношении Центральной Азии особый тип и метод внешней политики, признавая, что здесь зависимость от внутриполитической жизни будет еще заметнее, чем на всех иных направлениях.

Статья основана на ключевых идеях автора, изложенных в книге «Плуг и стремя. Как Восток стал частью политической культуры России». М.: АСТ, 2026.

Автор – профессор НИУ ВШЭ, программный директор клуба «Валдай»